— Да, Сереженька, вот так, племяш… — застонала она, запрокидывая голову и впиваясь пальцами в волосы плдемянника, прижимая его лицо ещё сильнее.
Но он не хотел её удовольствия. Он хотел доказать свою власть, наказать её за болтливость. Одна его рука продолжала мять тётин зад, а другая резко рванулась вперёд. Два пальца, сжатые вместе, он с силой, почти без подготовки, вогнал в её горячее, пульсирующее нутро. Татьяна взвыла, её бёдра задрожали, но она не оттолкнула его, а, наоборот, прижалась к его руке.
Вечер медленно опускался на деревню, а на кухне у Ольги уже вовсю шла шумная посиделка. Сергей, развалясь на стареньком диване в зале, одним ухом слушал телевизор, а другим доносящийся из-за стены гомон. Мать и её сестра Татьяна, его тётка, отмечали какую-то дату с размахом. Коньяк лился рекой.
Сергея откровенно корёжило от их пьяной болтовни — всё про каких-то соседей, про работу, пустяки. Он уже подумывал сбежать на улицу, подышать свежим воздухом, как вдруг тётя Таня громко окликнула его:
— Серега, родной, сбегай, баньку истопи! До смерти захотелось попариться!
— Ладно, тёть Тань, — буркнул он в ответ, — сейчас.
Он вышел во двор, к небольшой бревенчатой бане. Дрова и воду он заготовил ещё днём. Осталось лишь растопить печь. Дело пяти минут. Присев на крылечке, Сергей закурил, мысленно поражаясь, как его мамка до сих пор не спалила это его увлечение и наслаждаясь вечерней прохладой. Но из распахнутого кухонного окна доносились всё те же голоса. Он пытался не слушать, но потом его внимание зацепилось за пару фраз. Он прислушался.
— Ты представляешь, Тань?! — голос матери звучал возбуждённым громким шёпотом, ну или она думала, что говорит шёпотом. — А Людку-то её же Славка трахает!
— Ну и что тут такого? — равнодушно отозвалась тётка.
— Как что?! Да он её насилует, дура!
— Не нравится — в милицию сдала бы, — пожала плечами Таня, не понимая, о ком речь.
— Как?! Родного сына сажать?! — всплеснула руками Ольга.
— Какого сына? Он у неё вроде маленький ещё…
— Какой маленький, давно вымахал! Он на год старше моего Сереги! — выпалила Ольга.
В кухне наступила гробовая тишина. Сергея, будто током ударило. Он потихоньку подкрался к окну и заглянул в щель между шторами. Мать и тётка сидели за столом, наливая очередную стопку. Тётка выпила, закусила и сказала:
— Ну, рассказывай подробнее. Что там с твоей Людкой стряслось.
Ольга, осушив свою рюмку, продолжила, понизив голос:
— Ты ж её знаешь, она ж у нас безбашенная. Не пьёт-не пьёт, а потом как наклюкается — вырубается в стельку. Вот Славка к этому и приспособился… её пьяную и пользует.
— Да ну? — сделала удивлённое лицо Таня. — А как она раскусила-то?
— Сперва, говорит, стала находить свои трусы в грязном белье, все в засохших пятнах. Ну, думала, после мужиков натекло, она ж их как перчатки меняет… Потом стала замечать, что с утра, после пьянки, у неё вся между ног всё мокрое, и выделения какие-то. Испугалась, думала, болезнь подцепила. Побежала в больницу, мазки сдала. А врач, посмотрев анализы, так ехидно и говорит: «Дорогая, у вас никакой болезни нет. Это обычная сперма, смешанная с вашими соками. Подмывайтесь после полового акта, и всё будет хорошо». Людка чуть со стула не грохнулась! Она ж ни с кем тогда не спала! Дома одна была, только Славка с ней…
Тётка Таня слушала, широко раскрыв глаза.
— И что же она теперь делать собирается? — прошептала она.
— А она, дура, теперь сама ему дать хочет! Говорит: «А то он, дурак, ещё кого-нибудь изнасилует и сядет, как его папаня».
Сергей, прилипший к окну, чувствовал, как у него перехватывает дыхание. В голове стучало: «Тётя Люда… и Славка…»
Снова наступила пауза, а потом тётя Таня с каким-то странным, задумчивым видом произнесла:
— А знаешь, Оль, а может, она и права… Лучше уж пусть с ней спит, чем реально по батеным стопам пойдет. Тогда уж точно ни ему радости, ни ей нормального траха, не молодеет чай.
— Ты что такое говоришь?! — аж подпрыгнула на стуле Ольга. — Это же грех! Ты бы сама смогла под родного сына лечь?
— Ой-ой-ой, — иронично протянула Таня. — А почему бы и нет? Вот мой-то подрастает, скоро хуй будет не меньше, чем у бывшего, его папашки. Как приедет из лагеря, я с ним на интимные темы поговорю. Если надо будет — и свою пизду ему подставлю. Пусть лучше меня ебёт, чем по дворовым шалавам шляется…
— Ты о чём, Танька?! — голос Ольги дрогнул от возмущения. — Он же твой сын!
— А у него что, на лбу написано, что он мой сын? — парировала тётка, её тон стал настойчивее, язвительнее. — Смотрю я на тебя, сестрёнка, осуждаешь меня, а сама-то вся изошлась, на стуле не сидишь, а ерзаешь мокрой пиздой! Гордость свою гонишь, а жизнь-то проходит. Сколько ты уже без нормального мужика? А сынок твой, хочу напомнить уже взрослый совсем!
Ольга молчала, опустив глаза. Её пальцы нервно теребили край скатерти. Татьяна, видя её смятение, решила добить последний бастион её сомнений. Она облокотилась на стол, её голос стал ниже, интимнее, но от этого лишь более весомым.
— А ты знаешь, Оль, какой у него хуй? — почти прошептала она, глядя на сестру исподлобья.
Ольга вздрогнула и подняла на неё растерянный взгляд.
— Ты о чём?.. О Славике что ли? — переспросила она, не понимая.
— Какой Славик! — фыркнула Татьяна. — О твоём Сереге я! О моём племяннике!
Ольга замерла, её лицо выражало полное непонимание и зарождающийся ужас.
— Я тебе сейчас не про чужие сплетни рассказываю, — продолжала Татьяна, наслаждаясь произведённым эффектом. — Я тебе про то, что знаю наверняка. Я его видела. Весь. И не просто видела. Он у меня… в внутри был. И ни один раз.
Ольга медленно покачала головой, отказываясь верить.
— Ты чего несешь-то, Тань? Опухла совсем?
— А то не знаешь, какая я? — усмехнулась Татьяна. — Мне после развода без секса совсем тяжело, а из-за работы постоянного мужика искать времени нет. А тут… такой шанс. Рядом. Молодой, сильный… и с таким достоинством, что любая баба с ума сойдёт. — Она сделала паузу, давая словам впитаться. — Я ему дала, Оля. Сама. И не жалею ни капли.
Ольга вскочила с табуретки, лицо её перекосилось от гнева и отвращения.
— Ты совсем охренела! Он же племянник твой! Мать твою…
— А хуй-то у него, как у мужика и мне насрать, какие мы друг другу родственники, в постели нет разницы, чей член тебя ебёт! — резко парировала Татьяна, тоже поднимаясь. — И этот хуй, между прочим, размером с хороший огурец! Толстый, твёрдый… Когда он им входит… — она закатила глаза, причмокивая, — кажется, будто тебя насквозь протыкают. До самой матки. И пустота, которую мой-то козёл оставил, сразу заполняется. Так заполняется, что аж дышать трудно. Кончаешь, как сучка, с первого раза, а он всё не кончает, стоит как скала и долбит, пока ты от наслаждения не теряешь сознание.
Ольга слушала, её рот был приоткрыт, гнев сменился шоком, а в глазах, помимо ужаса, читалось какое-то тёмное, запретное любопытство.
— Так что не говори мне про «неудобно» и «грех», — снова села за стол Татьяна, её миссия была почти выполнена. — Раз уж на то пошло, лучше уж пусть он с тобой спит, с матерью, чем с чужой тёткой, как я. Или, того хуже… — Она многозначительно посмотрела в сторону зала, где обычно играла младшая дочь Ольги. — …с твоей же дочерью, со Светкой, подсунет свой «огурец» в её целку. Она ведь уже не ребёнок, грудь растёт, и там, внизу, наверняка, уже пушок. Зачешется у неё скоро между ног — и конец. Серёжа от бушующих гормонов без сомнений дырку заткнёт, а она и против не будет.
— Да ты что! Она же ещё девочка! — прошептала Ольга, но в её голосе не было уже прежней уверенности, только испуг и полная растерянность.
— Вот так-то в жизни и бывает, сестрёнка. Думай, что лучше — твой грех и твоё удовольствие, или её испорченная жизнь и твоя бесполезная порядочность, — сокрушительным финальным аккордом заключила Татьяна.
В кухне повисло тягостное, густое молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием женщин. Сергей, стоя у окна, чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Возбуждение, стыд и странная, тёмная гордость смешивались в нём в один клубок. Он — предмет таких страстных споров, объект таких грешных желаний.
Татьяна, видя, что Ольга полностью сломлена и погружена в свои мысли, с напускной небрежностью поднялась из-за стола.
— Пойду-ка я, гляну, что там Серёга с баней натворил. Что-то он долго, — сказала она и, победно усмехнувшись, направилась к выходу.
Услышав это, Сергей отпрыгнул от окна и быстрыми шагами бросился обратно к бане. Он забыл о ней, полностью увлёкшись разговором. Печь уже почти прогорела, остались лишь тлеющие угли. Он быстро подбросил пару поленьев и принялся их раздувать, стараясь успокоить бешеный стук сердца.
В этот момент в предбаннике скрипнула дверь и на пороге появилась тётя Таня. На её лице играла хитрая, возбуждённая улыбка.
— Ну что, племяш, банька готова? — томно спросила она, медленно подходя к нему.
Сергей сидел на корточках перед топкой. Прежде чем он успел ответить, Татьяна оказалась вплотную к нему. Шёлковый халат на ней был расстёгнут, и под ним не было ровным счётом ничего.
— Ой, Серёженька, я так тебя хочу, что терпения нет ждать, — прошептала она, проводя ладонью по его затылку и прижимая его лицо к своему влажному, пахнущему возбуждением лобку.
Её запах ударил в нос, густой и тяжёлый — пахло дорогим мылом, потом и чем-то кисловато-сладким, возбуждающим. Сергей на мгновение застыл, но тело отозвалось сразу: по жилам разлился жар, а в паху всё сжалось в тугой, болезненный узел. И тут же, как удар хлыстом, вспомнилось её предательство — то, как она с таким сладострастием выкладывала все их тайны матери. Чёрная, едкая злость застряла у него комом в горле.
Он не стал её ласкать. Он набросился. Резко рванувшись вперёд, он впился лицом в её распахнутую, влажную плоть. Он не лизал, а вгрызался губами в её полные губы, проводил языком по клитору с такой силой, что она взвизгнула — не от боли, а от неожиданного грубого наслаждения. Его ладони впились в её мясистые ягодицы, пальцы вдавились в белую кожу, оставляя красные следы.
— Да, Сереженька, вот так, племяш… — застонала она, запрокидывая голову и впиваясь пальцами в волосы плдемянника, прижимая его лицо ещё сильнее.
Но он не хотел её удовольствия. Он хотел доказать свою власть, наказать её за болтливость. Одна его рука продолжала мять тётин зад, а другая резко рванулась вперёд. Два пальца, сжатые вместе, он с силой, почти без подготовки, вогнал в её горячее, пульсирующее нутро. Татьяна взвыла, её бёдра задрожали, но она не оттолкнула его, а, наоборот, прижалась к его руке.
— О-о-о, Господи… да-а-а… — вырвался у неё протяжный, похотливый стон.
Внутри она была обжигающей, невероятно тесной и скользкой. Его пальцы ходили ходуном в её щедро истекающих соках. Вид её потерянного лица, слышимые им влажные звуки и эта злость — всё это пьянило, сносило голову. Он не остановился. Собрав все пять пальцев в тугое подобие копья, он, преодолевая упругое сопротивление её мышц, с нажимом стал проталкивать их внутрь, чувствуя, как суставы проходят сквозь сжимающееся кольцо.
Татьяна издала резкий, захлёбывающийся звук. Её тело выгнулось дугой, глаза закатились, показывая белки. Она вся затряслась.
— Тихо-о-о! — прошипела она, задыхаясь, её голос сорвался на хрип. — Не шевелись… я са-а-ма… а-а-а…
Он замер в странной, нелепой позе, напуганный и ошеломлённый тем, что сделал. Его ладонь была теперь полностью поглощена тётиным влагалищем. Он чувствовал, как её стенки судорожно пульсируют вокруг запястья, обжимая его со всех сторон, словно раскалённые тиски. Она, тяжело и прерывисто дыша, упёрлась руками в его плечи и начала медленно двигать бёдрами, скользя вверх-вниз по руке племянника, от чего сопкнутые пальцы упирались прямо в матку. Её лицо искажали гримасы, в которых смешались боль и невыразимое наслаждение. С её губ срывались тихие, бессвязные стоны.
— Что ж ты делаешь со мной, а… — выдохнула она, и её голос снова сорвался в высокий, истеричный визг, когда мощная волна оргазма прокатилась по её телу, заставив его биться в конвульсиях. — А-а-а-а-х, дьявол!..
Она рухнула на стоявшую позади неё деревянную лавку, как подкошенная. Голова её упала на стол, грудь тяжело вздымалась. Сергей, всё ещё сидя на коленях, осторожно, боясь причинить ей боль, начал выводить руку. Она вышла наружу с громким, мокрым щелчком, вся залитая её соками, блестящая и липкая.
Татьяна несколько секунд сидела, откинувшись на спинку лавки, с закрытыми глазами, беззвучно шевеля губами. Потом медленно открыла их и посмотрела на него мутным, блаженно-опустошённым взглядом.
— Серёга… — её голос был хриплым и очень тихим. — Ты где… этому научился?.. — Она медленно покачала головой. — Раньше ты так… не делал…
Она с трудом наклонила голову и посмотрела вниз, между своих широко раздвинутых ног, где её невероятно растянутое, пульсирующее влагалище медленно, с каждым спазмом, возвращалось к своей прежней форме.
— Ох, племяш… — она слабо, едва заметно улыбнулась. — Чую, и тебе уже невтерпёж… Но погоди малость… Дай тётке прийти в себя. Пусть у меня там всё устаканится. А то сейчас ты туда сунешься, как в просторный таз… ни тебе удовольствия, ни мне радости.
С этими словами она с огромным усилием поднялась, с трудом прикрыла распахнутый халат и, покачиваясь, словно пьяная, вышла из предбанника, оставив Сергея в полном одиночестве. Он сидел на корточках, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, с руками, пахнущими её телом, и с таким напряжённым членом, что казалось, он сейчас порвёт трусы.
Сергей сидел на корточках перед теперь уже вовсю пылающей печкой, но жар от огня был ничтожен по сравнению с тем, что творилось у него внутри. В ушах стоял гул, по телу бегали мурашки, а в висках отдавалось тяжёлыми ударами сердца. Руки всё ещё пахли тёткой Таней, её соки засохли на коже липкой плёнкой. Он смотрел на огонь и не видел его, перед глазами стояли то её распахнутые половые губы, то лицо матери, слушавшей тётины похабные признания.
Вдруг скрипнула дверь в предбанник. Сергей резко обернулся. На пороге стояла Ольга. Его мать. Она была раскрасневшаяся, глаза лихорадочно блестели, а в руках она сжимала края своего халата так, что костяшки пальцев побелели. От неё пахло коньяком и потом.
Она молчала, просто смотрела на него. Воздух в предбаннике стал густым и тяжёлым, как сироп.
— Тётя Таня… в доме? — наконец, с трудом выдавил Сергей, и его собственный голос показался ему чужим.
— В доме, — коротко бросила Ольга. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Её взгляд скользнул по его майке, по напряжённым мышцам рук, уперлась куда-то в район его пояса и замерла. — Я… всё слышала.
Сергей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он хотел что-то сказать, оправдаться, но слова застряли комом в горле.
— Всё, что она там… про вас… про тебя… — Ольга говорила тихо, отрывисто, будто давясь каждым словом. Она подошла совсем близко. Теперь он видел мельчайшие морщинки у её глаз, размытую тушь на ресницах. — И то, что я… — она не договорила, сглотнув.
Она медленно опустилась перед ним на колени. Скрип половиц прозвучал оглушительно громко.
— Мам… — прошептал он, отступая, но за спиной была раскалённая печь.
— Молчи, — тихо приказала она, и в её голосе прозвучала незнакомая ему твёрдость. — Пора… пора уже всё понять. По-взрослому.
Её руки дрожали, когда она потянулась к пряжке его ремня. Щёлкнула железка, затем ширинка. Он не сопротивлялся, парализованный происходящим. Он видел только макушку её головы, её знакомые, родные волосы, и не мог поверить в реальность происходящего… ведь на самом деле он уже давно хотел трахнуть свою мамку.
Его член, уже и так напряжённый до предела, резко высвободился. Ольга ахнула, увидев его во всей красе, и тут же смущённо отвела взгляд, но через секунду снова уставилась на него, заворожённая.
— Господи… — выдохнула она. — Она… она не врала…
Ольга потянулась к здоровенному члену рукой, но остановилась в сантиметре, будто боясь обжечься. Потом, сделав над собой невероятное усилие, она обхватила ствол ладонью. Её прикосновение было неуверенным, робким, но от него по всему телу Сергея пробежал разряд тока.
— Мам, не надо… — слабо попытался он запротестовать, но это прозвучало как просьба продолжить.
— Я сказала — молчи, — повторила она, и её пальцы стали двигаться чуть увереннее, скользя по его коже. Потом она наклонилась ниже. Её дыхание, горячее и отдающее свежим перегаром, обожгло головку. Он зажмурился, когда её губы, сначала сухие и нерешительные, коснулись головки, а потом, будто сорвавшись с обрыва, она взяла его в рот.
Мать делала это неумело, почти по-детски, её зубы иногда больно задевали его, но осознание того, КТО это делает, сводило его с ума сильнее чем умелые действия тёти Тани. Он впился пальцами в её плечи, слыша, как она тяжело дышит носом, чувствуя, как вздрагивает её спина. Его таз начал сам непроизвольно двигаться навстречу её рту.
Ольга отстранилась, вытирая тыльной стороной ладони слюни с подбородка. Лицо её пылало.
— Хватит… — прохрипела она. — Глубже… я не могу…
Она поднялась с колен, её халат распахнулся. Под ним не было ничего. Её тело, знакомое и родное с детства, теперь предстало перед ним в новом, шокирующе-эротичном свете. Она была полнее Татьяны, груди её отвисли, на животе были растяжки после родов, но сейчас она была для него самой желанной женщиной на свете.
Она повернулась и, шатаясь, прошла в парилку, повалилась грудью на горячий полок, широко расставив ноги.
— Иди ко мне… — простонала она, уткнувшись лицом в дерево. — Только быстрее… пока я не одумалась…
Сергей, как в тумане, последовал за ней. Воздух в парилке был обжигающим, пахло дымом и хвойным веником. Он встал сзади, глядя на её согнутое тело, на её ягодицы и на тёмную щель пизды между них, влажную и призывно подрагивающую. Он приложил свой толстый член к её входу, и она вся вздрогнула, издав сдавленный стон.
— Давай же… — Ольга подалась назад, помогая ему.
Он вошёл. Медленно, преодолевая сопротивление. Её тело было тесным, невероятно горячим и мокрым. Она вскрикнула — коротко, глухо — и впилась пальцами в дерево лежака.
— Боже… какой же ты… большой… — пропела-простонала она, и в этом голосе сквозь лёгкую боль и напряжение пробивалось сильнейшее удовольствие.
Он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг твёрдого и раскалённого до предела ствола. Потом он начал двигаться. Сначала осторожно, затем всё смелее, глубже. Каждый толчок отдавался эхом в его воспалённом мозгу. «Это моя мать. Я трахаю свою мать.». Мысль была чудовищной и невероятно возбуждающей. Он схватил её за бёдра сильнее, его пальцы впились в мягкую и такую родную плоть, и он задвигал быстрее, грубее, уже не сдерживаясь.
Парилка наполнилась звуками — его тяжёлое дыхание, её прерывистые, хриплые стоны, громкие, сочные шлепки его тела о её ягодицы. Ольга больше не кричала, она мычала, как животное, её тело обмякло и полностью отдалось этому дикому, грешному ритму.
— Кончай… в меня… — вдруг выкрикнула она, повернув к нему своё заплаканное, раскрасневшееся лицо. — Я хочу… чтобы ты… кончил в меня, сынок!
Её слова стали последней каплей. Сергей с рыком вжался в неё, чувствуя, как внутри всё сжимается, а потом разрывается ослепительной, огненной волной. Он кончал долго, судорожно, вливая в неё всё, что копилось на протяжении долгого времени в мечтах об этом моменте.
Когда последние спазмы отпустили его, он едва устоял на ногах. Он вышел из неё и, обессиленный, прислонился к стене. Ольга так и лежала на полке, не двигаясь, её спина и ягодицы были покрыты крупными каплями пота. Воздух был густым, спёртым, пахло сексом, дымом и паром вперемешку с травами.
Она медленно перевернулась на спину, её глаза были закрыты. Потом она провела рукой между ног, посмотрела на пальцы, вымазанные в его сперме, и тихо, едва слышно, простонала:
— Господи… что же мы натворили…
Она подняла на него взгляд. В нём не было ни ужаса, ни отвращения. Только усталая, опустошённая покорность и какая-то странная, обретённая ясность.
— Только… — она села, прикрываясь полой халата. — Чтобы никто… Никогда… Ты меня понял, сынок?
Сергей молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
Она поднялась и, не глядя на него, вышла из бани. Серёжа остался один в горячей, пропахшей грехом парилке, слушая, как потрескивают дрова в печи, и понимая, что его жизнь только что раскололась на «до» и «после». И что «после» будет уже совсем другим.
Загрузка...