В Питер я ехал не от хорошей жизни. С женой мы развелись год назад, и, хотя квартирный вопрос был решен, внутри остался неприятный осадок, как после долгой болезни. Работа главным инженером на заводе выматывала, и командировка на отраслевую конференцию была скорее поводом сменить обстановку, чем карьерной необходимостью. Я взял билет в СВ, чтобы хоть в дороге побыть одному, собраться с мыслями и не слушать чужой храп. Я сидел у окна в пустом купе и лениво листал ленту новостей, когда дверь открылась.
Вошла женщина. Не девушка, не студентка — именно женщина, лет тридцати пяти на вид. Темные волосы были собраны в строгий узел на затылке. Черное платье простого, почти аскетичного кроя, минимум косметики, и только дорогая оправа очков слегка выделялась. В руках у нее была не сумка с логотипом бутика, а старенький кожаный саквояж. Она кивнула с той вежливостью, за которой не следует разговора, села на свою полку напротив и уставилась в темное окно. Я продолжил читать. Проводник принес чай, она заказала себе только стакан с подстаканником и лимон. Молчание было не напряженным, а каким-то пустым, как и пейзаж за окном.
— Простите, у вас не будет случайно сигарет? У меня кончились, а в вагоне-ресторане, говорят, только поштучно продают, и то не факт.
Ее голос был тихим, но твердым. Я протянул пачку.
— Спасибо. Я Алина. — Она посмотрела на меня впервые прямо. Глаза у нее были серые, с легкой припухлостью, будто она не высыпалась.
— Дмитрий. Можно просто Дима.
Мы вышли в тамбур. Поезд мерно раскачивался, унося нас в ночь. Разговор не клеился. Я спросил, едет ли она по делам или отдыхать.
— Отдыхать? — она горько усмехнулась, выдохнув дым. — Я вдова. Муж умер полтора года назад. Сердце. Ехал за рулем, остановился на обочину, и всё. Мне тогда тридцать четыре было. А сейчас еду в санаторий под Питером, врач посоветовал сменить обстановку, нервы подлечить. Только я еду не нервы лечить.
Я промолчал, чувствуя, что ей нужно выговориться. Мы вернулись в купе. Она села на свою полку, я — на свою. В полумраке, освещаемом лишь тусклым ночником, она продолжила. Алина говорила о муже сухо, констатируя факты, но в ее словах чувствовалась не столько скорбь, сколько звенящая пустота и какая-то обида. Не на него, а на саму жизнь.
— Знаете, Дим, есть такое чувство, когда ты жив, а все хорошее уже позади. Я исправно носила траур, соблюдала приличия, отваживала ухажеров. А потом поняла: мне не нужны ухажеры, цветочки и конфетки. Мне нужен один, конкретный, последний грех. Чтобы перешагнуть через себя, через это асфальтовое «надо» и «правильно». — Она сняла очки и стала протирать их, но ее пальцы мелко дрожали. — Я хочу нарушить все табу, которые сама себе придумала. Хочу, чтобы меня трахали так, будто завтра не наступит. Грубо, грязно, как шлюху с вокзала. А наутро я хочу уйти и забыть. Вы мне кажетесь человеком, который не будет задавать лишних вопросов. Я права?
Повисла пауза. Стук колес казался оглушительным. Я смотрел на нее: строгая учительница или вдова священника, которая произносит слова, заставляющие кровь быстрее бежать по венам. У меня давно не было женщины, и это предложение, звучавшее как сделка, было именно тем, чего я подсознательно хотел — острых ощущений без обязательств.
— Права, — ответил я, чувствуя, как пересохло в горле. — Я не буду задавать вопросов.
Она встала, сделала шаг в проходе и задернула шторку на двери купе. Щелкнула задвижка.
— Тогда не нужно прелюдий. Не нужно целовать меня в шею и говорить комплименты. Просто сделай это. Я хочу сразу и много, хочу, чтобы болело тело, а не душа.
Я поднялся к ней. Вблизи она казалась еще более хрупкой, но в ее позе чувствовалась стальная воля. Я положил руки ей на плечи, она вздрогнула, но глаз не отвела. Платье было из тонкой шерсти, под ним угадывалось стройное, подтянутое тело.
— Я хочу увидеть тебя, — сказал я.
Она молча потянула вниз молнию на спине. Платье соскользнуло к ее ногам, оставив ее в простом черном белье. Никаких кружев, только матовая кожа, тугие полушария грудей, сжатые лифчиком, и плоский живот. Я снял рубашку, и она, подойдя вплотную, сама расстегнула мой ремень. Джинсы упали на пол, мой друг уже упирался в ткань боксеров.
— Хорошо, — сказала она с деловитостью врача. — Это хорошо.
Я уже не мог сдерживаться. Схватив ее за талию, я резко развернул Алину и прижал спиной к стене купе. Поезд качнулся, и она глухо стукнулась лопатками о вибрирующую стену. Я рывком стянул с нее трусики — они оказались влажными на ощупь. Ее покорность мгновенно улетучилась, она, словно дикая кошка, вцепилась ногтями в мои плечи и запустила руку мне в трусы, жадно сжимая напрягшийся член.
— Да, грубее. Не надо со мной церемониться, — зашипела она мне в ухо.
Я развернул ее спиной ко мне и нагнул, поставив раком на нижнюю полку. Тусклый свет очерчивал изгиб ее спины и крепкие, округлые ягодицы. Я вошел в нее резко, одним движением. Она была узкой и безумно горячей, несмотря на обилие смазки. Алина вскрикнула, но это был не крик боли, а какой-то яростный, утробный стон освобождения. Она схватилась за простыню, подавшись попкой мне навстречу.
— Да, да, да, разорви меня, выеби эту пустоту… сделай мне больно, Дима!
Я двигался в ней с той беспощадной, животной ритмичностью, которую она просила. Мой член как поршень ходил в ее тугой, истекающей соком глубине. Я схватил ее за волосы на затылке, разрушив строгий узел, и намотал их на кулак, заставляя ее прогнуться еще сильнее. Свободной рукой я расстегнул ее лифчик, и тяжелые, мягкие груди с крупными, сморщенными от возбуждения темными сосками вывалились наружу. Я грубо сжал одну, сминая ее в ладони.
— Тебе нравится быть такой, да? — прорычал я, наращивая темп. — Нравится, когда тебя трахают как дешевую подстилку в поезде?
— Нравится! Только так! Я мокрая, грязная, похотливая сука… — ее голос срывался, в нем было больше экстаза, чем стыда.
Она бурно кончила, содрогаясь всем телом и вжимаясь лицом в подушку, чтобы не кричать на весь вагон. Я чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимают мой ствол, и это было почти невыносимо. Я замедлился, давая ей отдышаться, но оставался внутри.
— Нет, не останавливайся, я еще хочу, — прошептала она, тяжело дыша. — У нас вся ночь. Трахни меня иначе. Ты еще не всё пробовал.
Я вышел из нее, перевернул на спину и закинул ее ноги себе на плечи. Сейчас ее лицо было прямо передо мной: раскрасневшееся, с распухшими от поцелуев и укусов губами, на которые попала прядь волос. Я взял свой член, мокрый от ее соков, и приставил к анусу.
— Ты этого хотела? Нарушить все табу? — спросил я, глядя ей в глаза.
В ее взгляде мелькнул испуг пополам с дичайшим возбуждением.
— Да, — выдохнула она, сама разводя свои ягодицы руками с аккуратным маникюром. — Именно этого. Выеби мою задницу, раз уж мы начали.
Я надавил. Головка с трудом проталкивалась в тугое, нетронутое колечко. Алина закусила губу, зажмурилась, по щеке скатилась слеза, но она не просила остановиться. Напротив, она, превозмогая боль, подалась тазом навстречу, насаживаясь на мой член. Когда я вошел до упора, она издала долгий, гортанный стон.
— Как туго… как же туго и горячо… — простонал я, начиная движение.
Я брал ее медленно, но глубоко, проникая в самую запретную ее глубину. В этой позе я видел, как ее грудь колышется в такт моим толчкам, как она, уже совсем потеряв контроль, запускает пальцы в свою промежность и яростно теребит клитор. Это зрелище доконало меня. Звенящее напряжение в паху достигло пика.
— Кончай в меня, — вдруг потребовала она, отпуская клитор и вцепляясь пальцами в мои бедра. — Я хочу, чтобы ты кончил в мою задницу. Залей меня спермой. Я хочу чувствовать ее в себе до самого Питера.
Ее приказ стал детонатором. Мой член запульсировал, сокращаясь в тугом горячем кольце ее ануса, и я с протяжным стоном излился глубоко в нее. Оргазм был таким сильным, что у меня потемнело в глазах. Я рухнул на нее, чувствуя, как ее тело бьет мелкая дрожь нового оргазма.
Несколько минут мы лежали молча, в узкой постели СВ, приходя в себя под мерный стук колес. Ее дыхание постепенно выравнивалось. Потом она тихо, по-домашнему просто сказала:
— Дай мне сигарету, пожалуйста.
Мы курили в тамбуре. Она стояла, прислонившись к холодному окну, в накинутом на плечи моем пиджаке. Ее волосы были растрепаны, макияж смазан, но она выглядела живее и моложе, чем в момент нашей встречи. Она улыбалась. В этой улыбке не было неловкости или сожаления, только глубокая, удовлетворенная усталость.
— Спасибо тебе, Дима. Ты дал мне именно то, что я просила, — сказала она, выпуская дым в приоткрытую форточку. — Я чувствую себя… живой. И пустой, но в хорошем смысле.
— Взаимно, — улыбнулся я в ответ. — Только ты уж прости, что без цветов и ухаживаний.
— За это отдельное спасибо.
Больше мы не сказали друг другу ни слова о случившемся. Утром, когда поезд замедлил ход перед Московским вокзалом, она уже была одета в свое строгое платье, волосы снова собраны в узел. На столике стоял ее старенький саквояж. Мы вышли на перрон под моросящий питерский дождь.
— Прощай, — сказала она, поправляя очки.
— Прощай, Алина.
Она кивнула и пошла в сторону стоянки такси, а я направился к выходу в метро. Мы не обменялись телефонами, не спросили фамилий. Я знал только ее имя и ощущение того, что этой ночью в вагоне СВ двое случайных попутчиков помогли друг другу вылечить то, что болело глубже, чем тело. Только на эскалаторе я понял, что от меня все еще пахнет ею — сладковатым запахом ее кожи с легкой горчинкой табака. Я улыбнулся и поправил воротник, вспоминая, как она, беззащитная и властная одновременно, смотрела на меня в полумраке купе. Это была хорошая поездка.
Загрузка...