Она почувствовала, как он направляет член. Крупный, твердый и горячий. Он уперся в ее сокровенную, нетронутую щель.
— Расслабься, — снова прошептал он, и голос оказался хриплым.
Он подал бедрами вперед. Последовала мгновенная, резкая, разрывающая боль. Марина вскрикнула, и ее пальцы впились в столик. Боль была острой, но короткой. Антон замер, дав ей привыкнуть. А потом… потом боль начала отступать, сменяясь странным, новым чувством. Чувством невероятной наполненности. Он был глубоко внутри, и от этого становилось горячо, невыносимо жарко и приятно. Каждое нервное окончание в ее теле кричало, каждый мускул внутри влагалища вибрировал в такт его медленным, размашистым движениям.
Это произошло в далёком начале нулевых. Вагон был забит до отказа. Воздух, раскаленный за день на солнце, стоял густой и спертый, пах пылью, немытыми телами и сладковатым душком перезрелых фруктов. Марина, прижав к груди дорожную сумку, протиснулась в свое купе и с облегчением обнаружила, что ее вещи на верхней полке нетронуты.
Она была совсем девчонкой, первокурсницей, и эта поездка к родственникам на каникулы после экзаменов казалась ей большим приключением. Пока поезд не тронулся, она еще радовалась, глядя в окно на мелькающие огни Москвы. Но когда кончились пригороды и в окне поплыла темнота, а в купе вошли трое ее попутчиков, радость поутихла.
Мужчины были взрослые, лет под сорок. Они громко разговаривали, хлопали дверью, и Марина инстинктивно притихла, стараясь не привлекать внимания. Она сидела у окна, а они расположились напротив — двое на нижней полке и один на противоположной верхней. Их разговор вертелся вокруг денег, машин и каких-то сомнительных развлечениях. От них пахло потом и сигаретами.
Стояла невыносимая духота. Джинсы прилипли к ногам, а тонкая футболка стала мокрой от пота на спине. Марина почувствовала, что больше не может это выносить. Ей нужно было переодеться в легкий хлопковый халатик, который она предусмотрительно положила в сумку.
Собравшись с духом, она робко кашлянула.
— Простите, — голос ее прозвучал тише, чем она хотела. — Не могли бы вы выйти на пару минут? Я хочу переодеться.
В купе наступила тишина. Трое мужчин переглянулись, и на их лицах расплылись ухмылки. Тот, что сидел напротив, коренастый брюнет с короткой шеей, медленно облизнул губы.
— А в чем проблема, девочка? — спросил он, и его голос был густым и масляным. — Переодевайся при нас. Все равно ехать двое суток.
— Да стесняться нечего, — подхватил второй, высокий и тощий, с хищным лицом. — Мы тебя все равно всю рассмотрим. И не только рассмотрим.
Марину бросило в жар от этих слов. Она попыталась возразить, но язык не слушался.
— Пожалуйста, это ненадолго…
— Деваха, ты чего упираешься? — перебил ее третий, самый молчаливый до этого, с татуировками на руках. — Все равно кончится тем, что ты сама перед нами разденешься. И не только разденешься. Мы тебя хорошенько потрогаем. И кое-что кое-куда засунем. Так что советуем — не трать время. Раздевайся сейчас, и начнем веселиться.
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и грязные. Марина почувствовала, как по спине побежали мурашки, а в горле встал ком. Она больше не думала. Схватила свою сумку, выскочила из купе и прислонилась спиной к прохладному стеклу коридорного окна, дрожа как осиновый лист. Из-за двери донесся грубый смех.
— Никуда не денешься, красотка! Поезд битком! Все равно приползешь к нам на коленках, как время придет!
Марина сжала сумку так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела в окно, в котором отражалось ее бледное, испуганное лицо. Деваться было действительно некуда. И это осознание было самым страшным.
Студентка так и стояла, вжавшись в стенку у окна, не в силах сдвинуться с места. Казалось, прошла вечность. Поезд, грохоча, мчался через посёлки и обширные леса, а она все смотрела в свое отражение, не видя его, и слушала доносящийся из купе похабный смех. Мимо, по своим делам, то и дело проходили безучастные пассажиры. Ноги затекли, в горле пересохло. Мысли метались, как затравленные зверьки, не находя выхода.
Наконец, поезд начал сбавлять ход, за окном замелькали огни станционных построек — подъезжали к городу. Марина с облегчением подумала, что сойдет здесь, чего бы это ей ни стоило. Любая гостиница, любое место будет лучше этого ада на колесах.
Двери в вагоне с грохотом открылись, на перрон высыпали пассажиры. Марина уже собралась с духом, чтобы последовать за ними, как вдруг из соседнего купе проводников вышел он.
Высокий, широкоплечий, в синей форменной рубашке с погонами. Его движения были спокойными и уверенными. Он был молод, но во взгляде чувствовалась твердость, а в осанке — выправка, выдававшая военное прошлое. Это был проводник, который встречал пассажиров при посадке, Антон, как она потом узнала.
Он собирался пройти по своим делам, но его взгляд скользнул по ее лицу — бледному, с заплаканными глазами, — и он остановился.
— Девушка, выходите? — спросил он, его голос был низким и ровным.
Марина молча кивнула, сжимая ремень сумки.
— У вас билет, кажется, до Сочи, — заметил он, чуть скосив глаза на список в своих руках. — Что-то случилось?
Этот простой вопрос, заданный без лишней суеты, стал последней каплей. У Марины предательски задрожал подбородок, и все, что она пыталась сдержать, вырвалось наружу. Слова, прерываемые рыданиями, понеслись путаным потоком — про купе, про угрозы, про то, как они сказали, что будут ее трогать…
Антон слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах, внимательно изучавших ее, что-то изменилось — они стали жестче, холоднее.
— Успокойтесь, — сказал он, когда она замолчала, всхлипывая. — Я командир студенческого отряда в этом вагоне. Это моя обязанность — обеспечивать порядок. Как только поезд тронется, я решу вашу проблему.
В этот момент от станционного ларька, раскачиваясь, вернулись те трое. От них пахло перегаром и свежим пивом. Увидев Марину с проводником, они переглянулись.
— О, командир! — коренастый брюнет, тот самый, что говорил про «кое-куда», ухмыльнулся, оскалив желтые зубы. — Что, красотка и тебе приглянулась? Не вопрос, будешь четвертым… Ждать недолго, сама приползет, мы ее уговорим…
И, проходя мимо, он нагло, через джинсы, с силой сжал ее промежность своими грубыми пальцами.
Марина вскрикнула от боли и унижения.
Что произошло дальше, она поняла не сразу. Все было стремительно и тихо. Антон не сказал ни слова. Его рука молниеносно сжала запястье того парня. Последовал резкий, сухой щелчок, потом приглушенный стон. Коренастый мужик, скорчившись, рухнул на пол. Его друг, высокий, с размаху бросился на Антона с бутылкой, но проводник, даже не сдвинувшись с места, просто отвел руку с бутылкой в сторону и нанес короткий, точечный удар ребром ладони в шею. Тот захрипел и откатился к стене. Третий, с татуировками, замер в нерешительности, но одного взгляда Антона хватило, чтобы он отступил, подняв руки.
— Выходите, — тихо, но так, что было слышно даже сквозь грохот колес, сказал Антон, обращаясь ко всем троим. Его голос был ледяным. — Сами, или я вас выброшу.
Ошеломленные и внезапно трезвые, хулиганы, поднимая своего корчащегося от боли товарища, поспешно ретировались на перрон. Антон подобрал их разбитые бутылки и выбросил под вагон.
Он повернулся к Марине. Она стояла, все еще дрожа, не в силах вымолвить ни слова.
— Можете возвращаться в купе, — сказал он уже обычным тоном. — Они больше не вернутся.
— Я… я боюсь, — прошептала она. — Я не пойду туда одна.
Антон на секунду задумался.
— Понимаю. Нарушение, конечно, но… мой напарник заболел, и в нашем купе свободно. Можете переночевать там. Я все равно все дежурство на ногах, мне там нечего делать.
Облегчение, хлынувшее на Марину, было таким сильным, что у нее снова подкосились ноги. Она лишь смогла кивнуть, чувствуя, как слезы благодарности снова подступают к глазам.
Антон провел ее в свое служебное купе. Оно было простым, но чистым и уютным. Пахло свежим бельем, металлом и простым мужским парфюмом. Марина с облегчением опустилась на сиденье, наконец-то чувствуя себя в безопасности.
— Садитесь, отдыхайте, — сказал Антон, запирая дверь. — Я пойду, по делам. Весь день в работе. Под вечер загляну.
Он вышел, и Марина осталась одна. Первым делом она с наслаждением скинула душные джинсы и липкую футболку. Из сумки она достала свой голубой хлопковый халатик, короткий, едва прикрывающий бедра. Натянула его на голое тело — ткань была прохладной и приятно прилегала к коже. Под халатом остались только тонкие белые хлопковые трусики. Жара все еще стояла невыносимая, и больше она на себя ничего не надела.
До конца дня она просидела в купе, боясь высунуться. Читала книгу, смотрела в окно, изредка дремала. Антон и правда не появлялся, лишь под вечер раздался тихий стук в дверь.
— Входите, — сказала Марина.
Он вошел, неся в руках два граненых стакана с чаем и несколько бутербродов, завернутых в салфетку.
— Держите, поужинайте, — он поставил чай на столик и остался стоять в дверях, наблюдая за ней.
Марина почувствовала себя неловко под его пристальным взглядом. Она взяла стакан, сделала маленький глоток горячего сладкого чая.
— Спасибо, — пробормотала она. — Мне как-то неудобно, что вы стоите… И смотрите.
Вместо ответа Антон вдруг шагнул вперед, дверь купе захлопнулась. Он сел рядом с ней на полку. Близко. Очень близко. Марина почувствовала исходящее от него тепло и запах чего-то сугубо мужского, что заставило ее сердце забиться чаще.
Он не сказал ни слова. Просто обнял ее за плечи, притянул к себе и поцеловал. Губы его были обветренными и уверенными. Поцелуй был долгим, влажным, настойчивым. Марина замерла от неожиданности, а потом… потом ее тело отозвалось само. Она забыла о страхе, о стыде, о всем на свете. Ей хотелось только одного — чтобы этот поцелуй никогда не кончался. Она ответила ему, ее губы размякли, язык робко встретился с его языком.
Девушка была так увлечена, так потеряна в этом ощущении, что не сразу осознала, что происходит. Прошло минут десять, может, больше, а они все целовались. И лишь потом она с удивлением обнаружила, что верхние пуговицы ее халата расстегнуты. Не одна, а несколько, почти до пояса. И его большая, теплая рука лежит на ее обнаженной груди, а большой палец медленно, почти лениво водит по ее соску, заставляя его набухать и твердеть.
«Когда он успел?» — промелькнул у нее в голове смущенный вопрос. Она не помнила. Ее мысли были только о мужских губах.
Еще через какое-то время она ощутила другое прикосновение. Его вторая рука скользнула под подол халата, ладонь легла на ее бедро, и медленно, неспешно поползла вверх, к самому интимному месту. Пальцы коснулись тонкой ткани трусиков, нащупали впадину между ног и прижались к ней.
Марина вздрогнула, но не оттолкнула его. Наоборот, ее единственной ясной мыслью в тот момент было: «Надо раздвинуть ноги пошире. Чтобы ему было удобнее».
Она так и сделала, слегка раздвинув бедра, давая руке проводника больше простора. Его пальцы стали тереть ее через ткань, нажимая точно в то место, где собиралась вся ее чувственность. Оттуда по телу разливалась горячая, тяжелая волна.
— Антон… — прошептала она, прерывая, наконец, поцелуй. Голос ее был хриплым и чужим. — Я… я никогда… Никто меня… не трогал. Я девственница.
Он кивнул, словно уже знал это. Его пальцы не исчезли. Наоборот, они стали двигаться более целенаправленно. Он нашел резинку трусиков, проскользнул под нее. И вот его пальцы, уверенные и горячие, коснулись ее обнаженной кожи. Он провел по губам девственного влагалища, нащупал ее маленький, уже набухший от возбуждения клитор и принялся ласкать его — то круговыми движениями, то легкими надавливаниями.
Марина застонала, запрокинув голову. Ее тело больше ей не принадлежало. Оно жило своей собственной, дикой и постыдной жизнью, требуя все больше и больше. Она сжимала его плечи, ее бедра сами начали двигаться в такт движений пальцев. Мир сузился до этого тесного купе, до его руки между ее ног, до жара, разливающегося по всему телу.
Она уже почти не контролировала себя, когда прошептала ему в ухо, сама шокированная своей смелостью:
— Мне все равно… Все равно, что ты подумаешь… Я очень хочу тебя. Возьми меня. Пожалуйста, возьми.
Ее слова, тихие и отчаянные, повисли в воздухе. Антон не ответил сразу. Он смотрел на нее — растрепанную, с разгоревшимися щеками, с полузакрытыми глазами, губы ее были влажными и припухшими от поцелуев. Он медленно убрал свою руку из ее трусиков. Марина чуть не застонала от потери, но он уже поднимал ее с сиденья.
Он развернул ее спиной к себе, к узкому столику у окна.
— Обопрись, — тихо сказал он, и в этом голосе не было вопроса.
Она послушно наклонилась, упираясь ладонями в откидной столик. Он стоял сзади. Одной рукой распахнул ее халат, обнажив спину и ягодицы. Другой рукой он спустил с нее тонкие трусики. Ткань застряла на коленях, мешая ей раздвинуть ноги шире, и это раздражающее ощущение странным образом делало все происходящее еще более реальным, интимным.
Марина видела в темном окне смутное отражение — ее собственное лицо, его высокую фигуру за спиной, свою обнаженную грудь, болтающуюся в такт движению вагона. А за окном, в черной темноте, вдруг проплыли огни какого-то маленького полустанка, силуэты людей на перроне. Мысль, что кто-то может увидеть их, эту дикую сцену в освещенном купе, пронзила ее стыдом, но это лишь подлило масла в огонь возбуждения.
Она почувствовала, как он направляет член. Крупный, твердый и горячий. Он уперся в ее сокровенную, нетронутую щель.
— Расслабься, — снова прошептал он, и голос оказался хриплым.
Он подал бедрами вперед. Последовала мгновенная, резкая, разрывающая боль. Марина вскрикнула, и ее пальцы впились в столик. Боль была острой, но короткой. Антон замер, дав ей привыкнуть. А потом… потом боль начала отступать, сменяясь странным, новым чувством. Чувством невероятной наполненности. Он был глубоко внутри, и от этого становилось горячо, невыносимо жарко и приятно. Каждое нервное окончание в ее теле кричало, каждый мускул внутри влагалища вибрировал в такт его медленным, размашистым движениям.
Он начал двигаться. Сначала осторожно, потом все увереннее, глубже. Его руки держали ее за бедра, его тело с силой ударялось о ее ягодицы, и в такт этим ударам ее грудь колебалась из стороны в сторону. Она слышала сдавленные стоны и лишь через мгновение понимала, что это она сама их издает. Ее сознание уплывало, мир сузился до этого дикого трения внутри, до его тяжелого дыхания у нее над ухом, до тепла, разливающегося по всему телу.
Ощущение нарастало, сжимаясь в тугой, горячий комок в самом низу ее живота. Оно копилось, становилось все нестерпимее, и вот… оно разорвалось. Все внутри нее сжалось в судорожном спазме, потом резко отпустило, и волна невероятного, ослепляющего удовольствия затопила ее, заставив громко, без стыда застонать. Тело студентки обмякло, но он не останавливался, его движения стали резче, быстрее, и вскоре он с глухим стоном вжался в нее до упора, затопив внутренности горячими толчками своей спермы.
Антон вышел из нее. Марина, вся дрожа, едва стояла на ногах. Она почувствовала, как по внутренней стороне бедер течет что-то теплое и липкое, смешиваясь с чем-то влажным. Она опустила голову и увидела темные, густые капли, стекающие по ее коже. Кровь. И его семя. Стыд нахлынул на нее с новой, сокрушительной силой.
Не говоря ни слова, она, шатаясь, пошла к умывальнику в углу купе. Она подмывалась, смывая с себя следы своей потерянной невинности и его спермы, и тихо плакала. Плакала от переизбытка чувств, от стыда, от непонятной опустошенности. Повернувшись, она не смогла сдержаться и разрыдалась снова, уже сидя напротив него.
Антон смотрел на нее, его лицо было серьезным.
— Марина… — начал он. — Ты мне понравилась, еще когда садилась в поезд. Но ты смотрела сквозь меня. Я не знал, как подойти. Я не сволочь, как те… Я хочу с тобой встречаться. Все серьезно.
Она качала головой, всхлипывая, не в силах вымолвить ни слова. Он говорил что-то еще, пытался утешить, но слезы текли сами.
— Я не знаю, как тебя успокоить, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность. — Мне будет очень жаль, если на этом все и кончится.
Тогда она, сквозь рыдания, выдохнула то, что сидело у нее внутри, заставляя ее плакать еще сильнее от стыда:
— Дурак… Я плачу не потому, что жалею! Я плачу, потому что… потому что мне снова так сильно хочется! Прямо сейчас! А я не знаю, как тебе это сказать! Мне стыдно!
Антон сначала остолбенел, а потом рассмеялся — теплым, облегченным смехом.
— Вот оно что! — Он потянулся и погладил по волосам. — Не надо бояться своих желаний. Я тоже не против. Но мужчины, знаешь ли… им нужно время на восстановление. Придется тебе или подождать… или помочь мне немного, своим ротиком.
Марина не думала ни секунды, буквально сразу же опускаясь на колени. А через несколько минут, после ее робких, но усердных стараний, он был снова готов. И все повторилось.
Приглушенный стон Антона, горячие пульсации внутри нее — и снова наступила та оглушительная, сладкая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием и ритмичным стуком колес. На этот раз Марина не плакала. Она лежала, прижавшись щекой к его мокрой от пота груди, и слушала, как бьется его сердце. Стыд отступил, уступив место глубокому, почти животному удовлетворению и странному чувству защищенности.
Он первым нарушил молчание, его голос был спокойным и твердым.
— Я не бросаю слова на ветер. Когда мы приедем в Сочи, я тебя не отпущу. Ты теперь точно моя.
Она не ответила, лишь прижалась к нему еще сильнее. Этого было достаточно.
Оставшееся до Сочи время стало для них одним долгим, нескончаемым свиданием. Как только Антону выдавалась свободная минута, он приходил в купе. Они почти не разговаривали. Слова стали ненужными. Их тела вели свой собственный диалог — жадный, требовательный, открывающий новые грани друг друга.
Он был неутомим и изобретателен. Он укладывал ее на узкое ложе, задирал ее халат и, стоя на коленях, заставлял ее кричать от наслаждения, лаская ее языком до тех пор, пока она не теряла связь с реальностью. Он прижимал ее к стене движущегося вагона, и она, обняв его за шею, задрав ноги, чувствовала, как толчок за толчком отдаются эхом в каждой клетке ее тела. Он разбудил в ней не просто женщину — он разбудил в ней ненасытную, чувственную любовницу, которая словно только и ждала этого мгновения жизни.
Они занимались любовью еще раз пять, может быть, шесть. Марина потеряла счет. Ее тело, еще недавно бывшее невинным, теперь знало каждый его изгиб, откликалось на каждое его прикосновение мгновенным возбуждением. Она уже не стеснялась своих стонов, своих просьб, своих желаний.
Когда поезд, наконец, подошел к солнечному сочинскому вокзалу, она смотрела в окно уже совсем другими глазами. Не глазами испуганной девочки, а глазами женщины, которая знает, чего хочет.
Антон сдержал слово. В течении всех её каникул, когда он оказывался с поездом снова в Сочи, они проводили невероятные ночи перед его отправкой обратно с новым составом. А потом, когда ее обратный поезд отправлялся в Москву, он снова ждал ее на перроне. И снова дверь купе проводников закрылась за ними, и снова мир сузился до стука колес, до его запаха, до его прикосновений.
После этой, особенно страстной ночи, на утро он посмотрел на нее и сказал просто:
— Выходи за меня.
Она кивнула. «Да».
Свадьбу сыграли скромную, через два месяца. А еще через шесть месяцев, к удивлению всех родственников, родилась их первая дочка. Сейчас, спустя больше двадцати лет, глядя на него спящего рядом, Марина ловила себя на той же мысли, что и тогда, в поезде: «Чтобы он продолжал меня целовать». Только теперь это «целовать» означало всю их жизнь — общий быт, воспитание троих детей, ссоры и примирения. И да, она до сих пор готова была ради него на все. И с великим удовольствием делала это.
(1 оценок, среднее: 4,00 из 5)
Загрузка...