Банный жар размыл границы времени. Пять лет — не пять лет, когда сидишь на полке обнажённый, а напротив — та, чьё тело ты когда-то знал наизусть. Лена.
Мы встретились днём, в холле турбазы «Сосновый Гай». Я приехал с друзьями, она — со своей компанией. Старые университетские связи всё ещё путались паутиной. «О, смотри-ка, кто!» — крикнул кто-то, и наши взгляды столкнулись. У неё вырвалось короткое «Ого», у меня — кивок и натянутая улыбка. Она изменилась. Волосы короче, взгляд твёрже. Но когда она сняла пуховик, силуэт под свитером ударил по памяти ниже пояса. Резко, грубо, без спроса.
А теперь вот баня. Большая компания напилась пива после первого захода, и народ рассосался. Кто-то пошёл за шашлыком, кто-то — остывать в снег. Я остался, притворяясь, что наслаждаюсь одиночеством. И она вошла.
— Место свободно? — её голос прозвучал в тишине парной глуховато.
— Всё твоё, — буркнул я, отводя глаза.
Но не удержался. Она сбросила простыню. Тело. Боже, её тело. Оно не просто сохранило формы — оно стало… более уверенным. Полные груди, тёмные соски, изгиб талии, переходящий в округлость бёдер. Шрам от аппендицита, который я помнил. Родинка на внутренней стороне левого бедра. Она села напротив, откинула голову на стену, закрыла глаза. Капли пота стекали по её шее, между грудями. Я почувствовал, как кровь устремляется в пах, дико, по-мальчишески. Стыдно и возбуждающе.
— Жарко, — сказала она просто, не открывая глаз.
— В бане обычно так, — глупо ответил я.
Она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Зелёные, с золотистыми крапинками. Смотрели тогда с улыбкой, смотрели со слезами в последний раз. Сейчас смотрели оценивающе.
— Давно не виделись, Макс.
— Пять лет и три месяца, — сорвалось само.
Уголок её рта дрогнул.
— Точно считаешь.
Наступило молчание. Я взял ковш, плеснул на камни. Шипение взметнулось ураганом горячего воздуха. Мы оба ахнули. Кожа запылала.
— Ещё? — спросил я, голос хриплый.
— Давай, — она выпрямилась. — До хруста в костях.
Я поддал ещё. Температура стала невыносимой, почти болезненной. Именно то, что нужно, чтобы сжечь все эти дурацкие мысли. Но они не горели. Они кричали. Я видел, как её грудь колышется от частого дыхания, как напряглись её бёдра. Она встала, повернулась ко мне спиной.
— Помнишь, как ты делал массаж веником? Берёзовым.
Помнил. Её спину, покрытую каплями, красные полосы от лёгких ударов, её стоны не от боли.
— Помню.
— Сделай.
Это не было вопросом. Это был вызов. Приказ. Может, искупление. Я встал. Мой стоячок был неприлично очевидным. Она видела. Не отвернулась. Я взял замоченный в тазу веник, подошёл сзади. Прикоснулся связкой веток к её лопаткам. Она вздрогнула. Я вёл веник вниз, по позвоночнику, к пояснице. Лёгкие, поглаживающие удары. Её кожа розовела, издавала едва слышный хлопок при касании. Пахло берёзой, жаром и ею — её старыми духами, смешанными с чистым запахом пота.
— Сильнее, — прошептала она.
Я ударил. Нежно, но с ощутимой силой. Она выдохнула со стоном. Я повторил, покрывая её спину, ягодицы, заднюю поверхность бёдер сеткой горячих полос. Она опёрлась руками о стену, выгнула спину. Ярость, желание и пять лет обиды клокотали во мне. Я бросил веник. Руки сами лягнули на её тело. Ладони прилипли к её мокрой коже. Я провёл ими от талии вверх, к подмышкам, потом резко вниз, сжимая её бока, ягодицы. Она застонала громко, по-настоящему.
— Макс…
— Что, Лена? — мой голос звучал хрипло, я прижался к ней, чувствуя, как её мягкая попа упирается в мой живот. — Чего ты хочешь? Ты пришла сюда за этим?
— Я не знаю… — её голос дрогнул.
— Врёшь, — прошептал я ей в ухо. — Ты знала. Я знал. С первого взгляда.
Я повернул её к себе. Её лицо было раскрасневшимся, губы полуоткрыты. Глаза блестели — от пара, от чего-то ещё. Я притянул её и прижал свои губы к её губам. Это был не поцелуй, а нападение. Грубый, солёный от пота. Она ответила с той же яростью, вцепилась мне в волосы, прижалась всем телом. Наши языки столкнулись в давно забытой, но мгновенно узнанной схватке. Мои руки скользнули между нас, сжали её грудь. Большие, тяжёлые. Соски твёрдые, как камешки. Я ущипнул один, и она вскрикнула мне в рот.
Мы сползли на деревянный пол, на наши простыни. Жар пожирал нас, но мы были горячее. Я покрыл её тело поцелуями, укусами, лизал солёную кожу её шеи, между грудями, скользнул вниз, к животу. Она лежала, раскинувшись, дыша прерывисто, глядя на меня сверху вниз горящим взглядом. Когда я раздвинул её бёдра и опустился между них, она резко выдохнула.
— Да… — было всё, что она сказала.
Её киска была точно такой, как в памяти: аккуратная, с тёмным курчавым треугольником, уже влажная, блестящая на огоньке от печи. Я прижался лицом к ней, вдохнул её пряный, острый аромат. Потом лизнул одним долгим движением от низа к клитору. Она дернулась всем телом и закричала. Я продолжил, возрождая старые ритмы. Я знал, как она любит: сначала широкие, размашистые движения языком, потом концентрация на её бугорке, быстрые круги, потом снова вниз, вводя язык глубже. Она поднимала таз, насаживаясь на моё лицо, её пальцы впивались мне в волосы, сжимали, тянули. Её стоны становились громче, переходя в рыдания. Тело напряглось.
— Я… Макс, я сейчас…
Я отстранился на секунду. Схватил кусок льда из тазика у двери. Приложил к её киске. Она взвизгнула от неожиданности, от контраста. Потом застонала ещё глубже, когда лёд начал таять, и холодная вода потекла по её горячим половым губам. Я снова приник к ней, теперь смешивая тепло своего рта с ледяной прохладой. Это свело её с ума. Её ноги сомкнулись на моей шее, всё тело затрепетало в долгой, судорожной волне оргазма. Крик оглушил маленькую парную.
Пока она приходила в себя, дрожа, я встал на колени. Мой член стоял колом, выгнутым, с каплей на кончике. Она увидела его, и в её глазах вспыхнуло знакомое хищное любопытство. Медленно, не отрывая взгляда, она поднялась, придвинулась ко мне на коленях и взяла его в руку. Сжала. Я застонал. Потом она наклонилась и взяла его в рот.
О, боже. Её рот. Горячий, влажный, искусный. Она водила губами по всей длине, засасывала головку, играла языком под уздечкой. Смотрела при этом на меня снизу вверх. Я сгрёб её волосы в кулак, нежно направляя, но не толкая. Это было слишком. Чувство, воспоминание, телесность — всё слилось в один ослепляющий импульс.
— Стой, — прохрипел я. — Иначе кончу.
Она отпустила его со звучным чмоком, улыбнулась той старой, озорной улыбкой, которая сводила меня с ума.
— А чего бы и нет?
— Не сейчас, — я потянул её за плечи, чтобы она встала, и прижал к стене. — Не так.
Я поднял её, она обвила ногами мою талию. Я нащупал вход и, не сдерживаясь больше, вошёл в неё одним резким, глубоким толчком. Мы оба крикнули. Она была тугая, невероятно горячая и мокрая. Я замер на секунду, чувствуя, как её внутренности сжимаются вокруг меня, адаптируясь. Потом начал двигаться.
Ритм был яростным, почти разрушительным. Стук её спины о стену, наши хриплые вопли, шлёпающие звуки наших тел. Жар становился нестерпимым, но он был частью этого, частью очищения. Я смотрел в её лицо. Оно было искажено гримасой наслаждения, рот полуоткрыт, глаза закрыты. Я знал каждую чёрточку.
— Открой глаза, — прохрипел я. — Смотри на меня.
Она послушалась. В её взгляде была та же буря, что и во мне: гнев, тоска, невероятная, неистребимая физическая связь. Я ускорился. Чувствовал, как внутри неё всё сжимается, готовясь к новому пику.
— Кончай со мной, — приказал я. — Сейчас.
И она кончила. С тихим, срывающимся воплем, который перешёл в рыдание. Её схватки сдавили мой член так сильно, что это вытянуло из меня всё. Я вогнал его в неё до предела и взорвался, рыча, заполняя её горячими толчками спермы. Казалось, это длилось вечно.
Мы сползли на пол, тяжело дыша, покрытые смесью пота, пара и других жидкостей. Молчали. Треск печи был единственным звуком. Я всё ещё был внутри неё, и она не отпускала.
Через несколько минут она прошептала:
— Надо выбираться. Иначе сваримся.
— Угу.
Мы выползли из парной, облились ледяной водой из бочки — снова крики, уже от шока, — и закутались в простыни на прохладной скамье в предбаннике. Дрожали, но не от холода.
Она первая нарушила тишину, глядя на тлеющие угли в печке предбанника.
— Это ничего не значит.
— Конечно, — сказал я.
— Просто… разрядка. Новогодняя.
— Естественно.
— Мы завтра уедем.
— Я знаю.
Мы снова помолчали. Потом она повернула ко мне лицо. На нём не было ни вызова, ни хитрой улыбки. Была усталость и какая-то странная, хрупкая открытость.
— Но это было чертовски хорошо, Макс.
Я посмотрел на неё, на эту женщину, которую когда-то любил до боли и которую потом ненавидел почти так же сильно.
— Да, — просто сказал я. — Это было круто.
Она кивнула, укуталась плотнее и откинулась на стену, закрыв глаза. Я сидел рядом, слушая её дыхание, которое постепенно становилось ровным, и смотрел в окно на тёмные сосны, засыпанные снегом. Пар от наших тел медленно рассеивался в холодном воздухе, исчезая, как и всё остальное. Но запах берёзы и её кожи ещё долго висел в пространстве между нами — призрак, которому было слишком реально, чтобы его игнорировать.
Загрузка...