Я прихожу в себя от резкого, металлического запаха. Во рту — вкус старой кожи. Голова гудит, как после долгой бессонной ночи, хотя, кажется, я просто отключилась. Руки заведены за спину и стянуты чем-то широким и жестким. Я лежу на чем-то твердом, обтянутом холодной, потрескавшейся кожей. Это не кровать. Пространство вокруг пахнет железом и чем-то сладковатым, похожим на машинное масло.
Сквозь узкое окно под потолком сочится серый дневной свет. Я в мастерской. Стены завешаны инструментами, но я не могу разглядеть их все. Я пытаюсь пошевелиться, но лодыжки тоже зафиксированы, разведены в стороны и прижаты к холодным металлическим опорам. Поза унизительная, будто я — деталь, зажатая в тиски.
Где это? Кто меня сюда привез?
Сбоку слышатся шаги — тяжелые, неторопливые. Мужчина подходит, садится на низкий табурет рядом. Он одет в темный фартук, рукава закатаны, руки чистые, но я вижу на тыльной стороне ладони бледный шрам. Лицо знакомое. Тот самый «мастер», у которого я вчера была на собеседовании. Хотела устроиться ассистенткой. Или это было не вчера?
«Очнулась, — говорит он спокойно. — Не дергайся, ремни крепкие. У меня к тебе разговор».
Я пытаюсь крикнуть, но получается только хрип. Во рту сухо, как после наркоза. Или снотворного.
«Ты ведь соврала в анкете, — продолжает он, не повышая голоса. — Мне не нужна помощница, которая приписывает себе чужой опыт. Но ты, судя по всему, очень хотела попасть именно сюда. Что ж, вот ты здесь. Только в другом качестве».
Страх холодной волной расходится по телу. Я ничего не помню. Какая анкета? Я просто хотела подработку. Я видела объявление: «Требуется ассистентка в частную мастерскую. Оплата высокая. Требования строгие». Меня встретили вежливо, предложили чай. Вкус у чая был странный, с горьковатым послевкусием. А дальше — провал.
«Ты хотела быть полезной, — говорит он, поглаживая меня по голой икре. — Так будь. Сегодня мы проведем инвентаризацию».
Я опускаю глаза. На мне нет ничего, кроме короткого халата из плотной ткани, который распахнулся, пока я лежала без сознания. Он смотрит на меня спокойно, оценивающе. Как на заготовку.
Он встает, подходит к стеллажу. Я слышу, как звенят металлические предметы. Потом он возвращается, и я вижу в его руке небольшую баночку. Открывает, набирает на пальцы что-то плотное, вязкое. Пахнет миндалем.
«Расслабься. Процедура долгая. Чем тише ты будешь, тем приятнее».
Он начинает с груди. Грубо, но уверенно. Разводит полы халата, обнажая соски. Они сжимаются от холода и от его взгляда. Он размазывает масло по ключицам, по груди, вокруг сосков, не прикасаясь к ним. Дразнит. Я кусаю губы, чтобы не застонать. Мне стыдно, потому что я чувствую, как внизу становится горячо.
«Хорошая реакция, — отмечает он. — Это уже плюс к инвентаризации».
Он берет с соседней подставки две маленькие прищепки, обтянутые черной кожей. Не успеваю я дернуться, как он насаживает их на соски. Резкая боль простреливает в солнечное сплетение, но почти сразу сменяется ноющей пульсацией. Я вскрикиваю. Он смотрит, как я извиваюсь, и поправляет одну прищепку, чтобы сидела ровнее.
«Не сжимай зубы. Дыши глубже. Боль — это просто информация».
Он опускает руку ниже. Проводит ладонью по животу, по внутренней стороне бедра. Приближается к лобку, но не касается. Я ненавижу себя за то, что приподнимаю бедра навстречу. Он ухмыляется.
«Чувствуешь? Это уже не просто страх».
Его палец скользит между половых губ. Я влажная — против воли, против логики, против всего. Он разводит складки, рассматривает меня. Стыд обжигает щеки.
«А вот это мы занесем в опись как “чувствительный узел”, — говорит он, касаясь клитора. — Нужно проверить реакцию».
Он не нежничает. Трет клитор жестко, но не быстро. По кругу. Я выгибаюсь, ремни врезаются в запястья. Перед глазами плывет. Боль от прищепок смешивается с растущим жаром внизу, и это невыносимо хорошо. Я начинаю поскуливать.
Он останавливается, и я чуть не плачу от разочарования.
«Не торопись. Сначала — все позиции по списку».
Он подходит к изножью. Теперь я вижу, что мои ноги разведены широко, а под бедра что-то подложено, так что я полностью раскрыта. Он снова берет что-то с полки. Я слышу звяканье стекла. Потом чувствую, как холодное стекло касается внутренней стороны бедра. Это какой-то инструмент, похожий на термометр, но толще. Он смазывает его все тем же маслом и медленно вводит во влагалище.
Стекло холодное, и я дергаюсь. Он не останавливается, вводит глубже, покачивая. Я чувствую, как оно заполняет меня. Это не член — это предмет, но от этого не менее возбуждающе.
«Хорошо держишь, — бормочет он, глядя вниз. — Но этого мало».
Он берет второй инструмент. Металлический, изогнутый. Смазывает его и приставляет к анусу. Я вскрикиваю и сжимаюсь.
«Нет, нет, только не туда!»
«Туда — обязательно. Инвентаризация всех полостей».
Он надавливает, и металлический наконечник проскальзывает внутрь. Больно. Я вскрикиваю и дергаюсь, но он лишь загоняет его глубже, до основания. Чувствую, как этот изогнутый металл холодит изнутри, а стеклянный стержень во влагалище ходит ходуном от моих судорог.
«Так, тише, — он кладет ладонь мне на живот, придавливая. — Ты сама сюда стремилась. Теперь не дергайся».
Он начинает двигать обоими предметами. Один медленно трахает меня спереди, второй — разрабатывает сзади, но нежно, с остановками. Я хнычу. Это противоестественно и жутко, но от этого позорно хорошо. Стыд растекается горячей волной по лицу, шее, груди.
Он смотрит на меня, изучает. Как будто запоминает каждую реакцию.
«Ты уже готова, — говорит он. — Но кончить ты сможешь только тогда, когда я разрешу».
Он вынимает оба предмета. Пустота внутри отзывается ноющей потребностью. Я готова умолять.
«Чего ты хочешь?» — спрашивает он.
«Не знаю…», — шепчу я.
«Знаешь. Скажи. Или я снова начну с начала».
Я краснею до корней волос.
«Хочу, чтобы ты трахнул меня».
«Как?»
«Жестко».
Он расстегивает фартук. Достает член. Он огромный, с толстой веной по всей длине. Я сглатываю. Он подходит ближе, подводит головку к моему рту. Я приоткрываю губы. Он входит. Глубоко, до горла. Я давлюсь, но не отворачиваюсь. Запах его тела, смешанный с маслом и металлом, одурманивает.
«Соси, — говорит он. — Покажи, как ты хочешь это заслужить».
Я стараюсь. Глаза слезятся. Слюна стекает по подбородку. Он держит меня за волосы, наматывая их на кулак.
Потом резко выходит. Я хватаю ртом воздух.
Он обходит кресло, наклоняется, вынимает прищепки. Соски простреливает болью, но он тут же накрывает их ладонями, растирает, пощипывает, пока боль не превращается в острое наслаждение. Затем он направляет член к моему лону. Я чувствую жар его кожи.
«Скажи еще раз», — требует он.
«Трахни меня. Пожалуйста».
Он входит одним толчком. Я выгибаюсь. Он двигается резко, глубоко, с каждым толчком выбивая из меня всхлипы. Металлические зажимы на лодыжках гремят. Я вся теку.
Он жестко, ритмично насилует меня, и я не понимаю, где заканчивается насилие и начинается желание. Я мечусь под ним, ловлю его ритм, подмахиваю бедрами. Он приподнимает мои ноги выше, закидывает их себе на плечи — это открывает меня полностью. Он трахает меня так глубоко, что я вижу звезды.
«Еще! Да! Еще!» — кричу я, забыв про стыд.
Он наклоняется и шепчет мне в ухо:
«Вот теперь ты — в списке. Полезная вещь».
Я кончаю. Волна дрожи выламывает меня изнутри. Я чувствую, как он следом, с рычанием, изливается в меня. Горячо. Вязко.
Он выходит, и из меня вытекает его сперма — на кожаное кресло, на мои бедра.
Я лежу, раскинув ноги, пустая внутри, но наполненная чужим теплом. Мне страшно от того, что я не чувствую отвращения. Только усталость и странное удовлетворение.
Он вытирает руки полотенцем, поправляет инструменты на стене. Потом бросает на меня взгляд:
«Первая часть инвентаризации завершена. Следующая — после перерыва. И да, — он кивает в сторону высокого шкафа, — не делай вид, что не заметила».
Я поворачиваю голову. На верхней полке, за стеклом, медленно моргает красный огонек записывающей камеры. Я даже не пытаюсь возмутиться.
Потому что, кажется, я снова начинаю хотеть.
Загрузка...