Приставляю головку, провожу по мокрым губкам. Вхожу медленно — она тесная, горячая, обхватывает так, что зубы сжимаются. Милана всхлипывает, вцепляется в подушку. Я вхожу до половины, останавливаюсь, даю привыкнуть, потом ещё глубже. Наконец весь внутри — яйца прижимаются к её клитору.
— Двигайся… папочка… пожалуйста…
Начинаю трахать дочь. Сначала медленно, потом всё быстрее. Диван скрипит, её сиськи болтаются в такт, она стонет в подушку, потом уже в голос. Я хватаю её за бёдра, вгоняю до упора, шлёпаю по попке — она визжит от удовольствия.
Я вваливаюсь домой где-то в начале первого. Рейс из Екатеринбурга выдался тяжёлый: три ночи почти без сна, потом ещё с мужиками в кафе у трассы посидели, по сто пятьдесят, потом ещё по одной «на посошок». Голова приятно кружится, ноги тяжёлые, но настроение боевое. В квартире темно, только слабый свет из зала пробивается в коридор. Супруга уехала к тёте Люде на две недели, дома должна быть только Милана.
Сбрасываю ботинки, вешаю куртку и иду на свет. Телевизор тихо бормочет какой-то сериал. Милка сидит на диване, поджав под себя ноги, в своём старом розовом халатике с зайцами — я ей его ещё позапрошлым летом привёз. Халат короткий, едва до середины бёдер, и на ней он сейчас выглядит совсем иначе, чем раньше. Грудь выпирает так, что верхние пуговицы еле держатся, ткань натянута, соски проступают явными очертаниями. Волосы русые, длинные, рассыпаны по плечам. Она поворачивается, улыбается лениво.
— Привет, пап. Долго тебя не было.
— Привет, зайка моя, — отвечаю я и чувствую, как внутри всё переворачивается.
Раньше я смотрел на неё и видел просто дочку — худенькую, немного неуклюжую девчонку. А сейчас… за год в универе она округлилась, набрала килограммов пять-шесть, но всё в нужных местах. Грудь стала тяжёлой, четвёртый размер точно, попка пухлая, мягкая, когда она встаёт мне навстречу, халатик задирается, и я вижу белые стринги, которые впиваются между половинками. Член в джинсах встаёт мгновенно, будто мне снова восемнадцать.
Она проходит мимо меня на кухню — говорит, чаю себе нальёт, — и я иду следом, как привязанный. На кухне включается яркий свет. Милана стоит у раковины, спина ко мне, халатик обтягивает попку, ноги голые, гладкие. Я подхожу сзади, обнимаю за талию, прижимаюсь всем телом. Мой стояк упирается ей прямо между ягодиц. Она замирает, чашка в руках дрожит.
— Пап… ты чего? — голос тихий, растерянный.
— Просто обнять хотел, доченька, — бормочу ей в шею, вдыхая запах её волос и кожи.
Руки уже сами лезут под халатик. Кожа горячая, бархатистая. Пальцы находят грудь — тяжёлую, мягкую, соски мгновенно твердеют под ладонями. Милана пытается вывернуться, но слабо, больше для вида.
— Папа… ты же выпил… отпусти, пожалуйста…
— Немножко, Мил. Совсем чуть-чуть. Ты же моя девочка…
Я поворачиваю её лицом к себе, прижимаю к кухонному столу спиной. Она смотрит широко раскрытыми глазами, щёки пылают. Я наклоняюсь и целую её в губы — сначала осторожно, потом жёстче, настойчивее. Она сначала сжимается, кулачки толкают меня в грудь, но я не отпускаю. Губы у неё сладкие, мягкие, как мармелад. Через несколько секунд сопротивление слабеет, она открывает ротик, язык робко касается моего. Руки уже не толкают, а обхватывают меня за шею.
— Пап… мы же не должны… — шепчет она, когда я отрываю губы, чтобы перевести дыхание.
— Должны, зайка. Очень даже должны.
Я расстёгиваю халатик сверху донизу. Пуговицы отлетают одна за другой, ткань распахивается. Под ним — ничего, кроме тонких белых стрингов. Грудь большая, тяжёлая, с крупными розовыми сосками. Я беру один в рот, сосу, покусываю, перекатываю языком. Милана тихо всхлипывает, запрокидывает голову, пальцы вцепляются мне в волосы.
— Папочка… только нежно… я боюсь… — шепчет она прерывающимся голосом.
— Буду нежно, моя хорошая. Самым нежным на свете.
Руки скользят ниже, гладят пухлый, тёплый животик, ныряют под резинку трусиков. Там уже всё мокро, горячо. Пальцы находят набухшие губки, клитор. Милана вздрагивает всем телом, ноги подкашиваются. Я ввожу один палец, потом второй — она тесная, горячая, течёт так, что по ладони уже капает.
— Пап… я никогда… так сильно… — шепчет она, пряча лицо у меня на груди.
Я поднимаю её на руки — она не лёгкая, килограммов пятьдесят восемь, но мне сейчас хоть танк поднять — и несу в зал, на диван. Укладываю на спину, халатик окончательно распахнут, трусики спущены до колен. Она лежит передо мной — пухленькая, розовая, грудь колышется от тяжёлого дыхания, глаза блестят.
Я целую её шею, ключицы, спускаюсь к груди, беру соски по очереди, посасываю, покусываю. Она стонет, выгибается, пальцы в моих волосах. Потом опускаюсь ниже — животик, пупок, внутренняя сторона бёдер. Милана замирает, когда я раздвигаю ей ноги шире.
— Пап… туда не надо… я стесняюсь…
— Надо, зайка. Папа всё сделает правильно.
И делаю. Медленно, с наслаждением, будто это самое вкусное блюдо в моей жизни.
Сначала просто провожу языком по внешним губкам, от самого низа до верха, собираю её сладко-солёные соки. Милана вздрагивает, бёдра инстинктивно пытаются сомкнуться, но я крепко держу её за колени, раздвигаю шире. Ещё раз, ещё — длинные, медленные движения языком, от ануса до клитора и обратно. Она уже хнычет, пальцы вцепились мне в волосы.
Потом раздвигаю губки пальцами, открываю её полностью. Внутри всё розовое, мокрое, набухшее. Ныряю языком внутрь, насколько могу глубоко, кручу там, будто хочу вылизать каждую складочку. Милана выгибается дугой, пятки впиваются мне в спину.
— Папочка… о господи… не могу…
Я выхожу языком, нахожу клитор — маленький, твёрдый, как жемчужинка. Сначала лёгкие касания кончиком языка, едва-едва. Она дрожит, как в лихорадке. Потом беру его в рот целиком, посасываю нежно, потом сильнее. Одновременно ввожу два пальца в киску, загибаю их вверх, нахожу ту самую точку. Двигаю медленно, потом быстрее, в такт языку.
Милана уже не сдерживается. Сначала ладонью зажимает рот, но через секунды рука падает, она кричит в голос — высоко, прерывисто, как будто плачет от удовольствия. Бёдра трясутся, животик ходит ходуном, грудь колышется в такт каждому всхлипу.
Я ускоряюсь: язык быстро-быстро по клитору, пальцы долбят внутри, третий палец слегка надавливает на анус снаружи. Она взрывается.
Кончает так, что чуть не падает с дивана: всё тело сводит судорогой, киска пульсирует вокруг моих пальцев, соки брызжут мощной струёй — прямо мне на подбородок, на шею, на грудь. Она кричит моё имя, потом просто бессвязные звуки, потом вообще хрипит, как будто воздуха не хватает. Длится это секунд двадцать, может тридцать — я не считаю, просто пью её, глотаю всё до последней капли.
Потом медленно вытаскиваю пальцы, облизываю их, глядя ей в глаза. Поднимаюсь выше, целую её в губы — глубоко, жёстко. Она чувствует свой вкус на моём языке, на губах, но не отстраняется. Наоборот — впивается в меня, как голодная, руки за шею, ногти впиваются в кожу, целует так, будто хочет проглотить меня целиком.
— Пап… я никогда… так сильно… — шепчет она, когда мы наконец отрываемся друг от друга, и глаза у неё уже совсем безумные.
А я только улыбаюсь. Потому что это только начало.
— Теперь ты, моя девочка, — шепчу я и расстёгиваю джинсы.
Я стою над диваном, джинсы спущены до колен, член торчит, красный, напряжённый, аж капает с головки. Милана смотрит на него широко раскрытыми глазами, щёки горят, грудь тяжело вздымается.
— Пап… он такой большой… я боюсь…
— Не бойся, зайка. Просто потрогай сначала.
Она садится, халатик сполз с плеч, трусики болтаются на одной лодыжке. Берёт меня дрожащей рукой, пальчики еле обхватывают. Кожа у неё горячая, ладошка мягкая. Начинает водить вверх-вниз, неумело, но от этого ещё слаще.
— Вот так, умница… сильнее чуть-чуть…
Я глажу её по голове, потом сам беру её руку и показываю ритм. Милана смотрит снизу вверх, кусает губу, потом наклоняется и осторожно проводит язычком по головке. Я рычу от кайфа. Она пробует ещё, облизывает ствол, потом берёт в рот — сначала только головку, потом глубже. Оказывается, моя девочка умеет. Очень даже умеет.
Горячий ротик, влажный язычок кружит, губы плотно обхватывают. Она причмокивает, слюни текут по подбородку, капают на её тяжёлые сиськи. Я кладу ладони ей на затылок, слегка надавливаю — она принимает глубже, почти до горла, глаза слезятся, но не отстраняется.
— Милка… боже… ты ж шлюшка моя маленькая…
Она мычит в ответ, вибрация отдаётся прямо в яйца. Я уже на грани. Ещё пару движений — и начинаю кончать. Прямо ей в рот, густо, мощно. Она глотает, давится, кашляет, но почти всё проглатывает. Остатки вытекают по губам, стекают на грудь. Милана откидывается назад, вытирает рот тыльной стороной ладони и улыбается — смущённо, но довольная.
— Пап… я всё сделала правильно?
— Идеально, доченька. А теперь папа тебя отблагодарит.
Я падаю на колени между её ног, раздвигаю бёдра. Киска розовая, пухленькая, вся мокрая и блестящая. Ныряю туда языком — она визжит, вцепляется мне в волосы. Лижу долго, жадно: губки, клитор, вхожу языком внутрь. Милана уже не стесняется — орёт, выгибается, просит ещё. Кончает второй раз, сильнее первого, бёдра сводит судорогой, соки текут по дивану.
Я поднимаюсь, член снова стоит как каменный. Беру её за бёдра, переворачиваю раком. Попка передо мной — круглая, мягкая, идеальная. Халатик задран до поясницы, трусики давно где-то на полу.
— Пап… только осторожно… я никогда… так глубоко…
— Сейчас всё будет, зайка.
Приставляю головку, провожу по мокрым губкам. Вхожу медленно — она тесная, горячая, обхватывает так, что зубы сжимаются. Милана всхлипывает, вцепляется в подушку. Я вхожу до половины, останавливаюсь, даю привыкнуть, потом ещё глубже. Наконец весь внутри — яйца прижимаются к её клитору.
— Двигайся… папочка… пожалуйста…
Начинаю трахать дочь. Сначала медленно, потом всё быстрее. Диван скрипит, её сиськи болтаются в такт, она стонет в подушку, потом уже в голос. Я хватаю её за бёдра, вгоняю до упора, шлёпаю по попке — она визжит от удовольствия.
— Папа… сильнее… да! Вот так, шлёпай свою шлюшку!
Меняю позу — кладу её на спину, ноги на свои плечи. Вхожу снова, глубоко, до самого конца. Грудь колышется перед глазами, я беру соски в рот, покусываю. Милана уже орёт без остановки, ногти царапают мне спину.
— Я сейчас… опять… папочка!!!
Кончает третий раз, вся сжимается внутри, кричит так, что я боюсь, соседи услышат. Я тоже на грани.
— Мил… куда кончить?
— На меня… на сисечки… пожалуйста…
Вытаскиваю в последний момент, дрочу пару раз и заливаю её: грудь, живот, даже немного на шею. Сперма густая, горячая, стекает по её пухлому телу. Милана смотрит на это, потом проводит пальцами, размазывает по соскам, пробует на вкус, облизывает пальчик и улыбается мне — уже не стесняясь, как настоящая блядь.
Мы падаем рядом, тяжело дышим. Она кладёт голову мне на грудь, гладит волосатый живот.
— Пап… это теперь всегда будет?
— Каждый день, пока мама не вернётся. И потом тоже.
Она целует меня в щёку, прижимается всем своим мягким, горячим телом.
— Я твоя, папочка. Только твоя.
Мы лежали минут десять, может пятнадцать. Потные, тяжёлые, счастливые. Сперма на её сиськах уже подсохла корочкой, Милана лениво размазывала её пальцами по соскам, будто крем втирала, и каждый раз тихо хихикала, когда я рычал от вида этого. Член у меня снова встал — организм ребовал, что поделать.
Я перевернул её на живот, приподнял за бёдра. Попка перед глазами — круглая, мягкая, с красными следами от моих ладоней. Раздвинул половинки, посмотрел на маленькую дырочку — чистая, розовая, ещё не тронутая. Провёл языком по ней, Милана вздрогнула всем телом.
— Пап… туда не надо… я стесняюсь…
— Всё надо, зайка. Всё твоё — моё. Но не сегодня.
Облизал ещё раз, потом спустился ниже, к киске. Она уже снова текла. Вставил два пальца, потом три — она приняла легко, хлюпала, стонала в подушку. Я встал на колени сзади, приставил головку и вошёл одним движением до самого конца. Милана заорала в подушку, попка задрожала.
Начал трахать медленно, но глубоко. Каждый толчок — до упора, яйца шлёпают по клитору. Диван скрипел так, что я думал, сломается. Потом ускорился. Руками держал её за талию, пальцы впивались в мягкие бока. Она подалась назад, начала сама насаживаться, встречать каждый удар.
— Папа… сильнее… не жалей меня… я хочу почувствовать тебя всего!
Я врубил полный газ. Долбил её так, что сиськи летали вперёд-назад, волосы липли к лицу, она уже не стонала — выла. Сено бы сейчас под нами горело. Я наклонился, грудью к её спине, одной рукой схватил за горло — не сильно, но чтобы чувствовала, второй нашёл клитор и начал тереть.
Я вытащил член, перевернул её на спину — глаза стеклянные, рот открыт, грудь ходуном.
— Хочу сверху, папочка… пусти…
Я лёг на спину, она оседлала меня, взяла член рукой и направила в себя. Опустилась медленно, до самого конца, застонала протяжно. И пошла скакать. Сначала медленно, наслаждаясь, потом всё быстрее. Сиськи прыгали перед глазами, я ловил их ртом, кусал соски. Она крутила бёдрами, насаживалась до упора, потом поднималась почти полностью и снова падала.
— Пап… я твоя блядь… трахай меня всегда… пожалуйста…
Я схватил её за попку, начал подбрасывать снизу, вгонял так, что она подпрыгивала. Она уже кричала без остановки, волосы хлестали по лицу, пот летел во все стороны. Ещё один оргазм — она заорала, зажмурилась, вся задрожала, потом обмякла на мне, но я не дал ей отдыха. Поднял, поставил раком прямо на полу, у дивана, и снова вошёл.
Трахал жёстко, как зверь. Рукой тянул за волосы, второй шлёпал по попке до красных следов. Она уже не просила — просто выла от кайфа. Я чувствовал, что сейчас сорвусь.
— Мил… где кончить?
— Куда хочешь… только не останавливайся…
Я вытащил в последний момент, перевернул её лицом вверх, встал над ней на колени и начал кончать: первая струя — на лицо, вторая на сиськи, третья на живот, четвёртая прямо на язычок, который она высунула специально. Последние капли я выдавил ей на соски, она тут же размазала всё по груди, собрала пальцами и слизала, глядя мне прямо в глаза.
Мы рухнули рядом на пол. Дышали, как после марафона. Она прижалась ко мне всем своим пухлым, горячим телом, поцеловала в щёку.
— Пап… это было лучшее в моей жизни.
— И в моей, зайка.
Так как жена уехала, мы не теряли времени. Каждое утро она встречала меня в одних чулках и с улыбкой «папочка, я готова». Я трахал её на кухне, в душе, на балконе, на стиральной машине, в моей кровати, в её кровати. Она научилась глубокому заглоту за три дня, просила в попку — я дал, осторожно, потом всё жёстче. Кончал куда хотел: в рот, на лицо, на сиськи, в киску, когда она шептала «сегодня можно, я посчитала дни».
Моя девятнадцатилетняя пухленькая дочь оказалась той единственной блядью, ради которой я готов бросить все рейсы, продать фуру и остаться дома навсегда. И я остался.
Конец.
(8 оценок, среднее: 4,25 из 5)
Загрузка...