Моя тёща, Людмила Сергеевна, всегда была женщиной с характером. Не то чтобы я её боялся, но когда она приезжала в гости, я старался лишний раз не отсвечивать. Она была из тех, кто всё всегда знает лучше: как готовить борщ, как воспитывать отпрысков, как правильно хранить вещи в шкафу. Ольга над ней посмеивалась, а я просто молчал и кивал. Проще согласиться, чем спорить.
Но в последнее время я стал замечать за собой странное. Когда Людмила Сергеевна приезжала, я ловил себя на том, что разглядываю её. Не так, как разглядывают тёщу — с раздражением или равнодушием. А по-другому. Как разглядывают женщину. Она была в разводе уже лет десять, после того как её муж, Ольгин отец, ушёл к какой-то молодой девице. Людмила Сергеевна тогда сильно переживала, но потом взяла себя в руки и, надо сказать, выглядела для своих пятидесяти двух очень даже ничего. Ходила в спортзал, следила за собой, носила облегающие платья, которые, честно говоря, сидели на ней лучше, чем на некоторых моих ровесницах.
Я старался не думать об этом. Получалось плохо.
В ту субботу Ольга уехала на весь день к подруге — у них там был какой-то девичник с спа и прочей ерундой. Я остался один, с чистой совестью развалился на диване с пивом и включил футбол. Но не успел я даже досмотреть первый тайм, как в дверь позвонили. На пороге стояла Людмила Сергеевна с большой сумкой.
— Андрюша, привет. Я тут мимо проезжала, думаю, дай загляну. Ольга сказала, ты дома. Вот, пирожки привезла, с капустой. Ты же любишь.
Я растерялся. Ольга ничего не говорила про маму. Но отказывать было неудобно, и я впустил её. Людмила Сергеевна прошла на кухню, начала хозяйничать, доставать тарелки, будто она тут жила. А я стоял в дверях и смотрел на её спину, на то, как ткань платья натягивается на бёдрах, когда она наклоняется. И чувствовал, что начинаю заводиться.
Твою мать. Это же тёща. Тёща, которая принесла мне пирожки с капустой. А я стою и думаю о том, как бы она выглядела без этого платья.
Я попытался взять себя в руки и сосредоточиться на футболе, но игра уже не лезла в голову. Людмила Сергеевна гремела на кухне, что-то напевала себе под нос, и этот её голос, спокойный и уверенный, почему-то действовал мне на нервы. Точнее, не на нервы. Я стоял посреди комнаты с бутылкой пива в руке и чувствовал, как во мне поднимается что-то, чему я не мог дать названия. Это было не просто возбуждение. Это была какая-то злость. Злость на себя, на неё, на весь этот дурацкий день.
— Андрей, ты чего там застрял? Иди сюда, поможешь мне.
Я вздохнул и пошёл на кухню. Людмила Сергеевна стояла у стола и аккуратно раскладывала пирожки на блюде. Я подошёл ближе, чем следовало, и встал у неё за спиной. От неё пахло чем-то тёплым, домашним. Я смотрел на её шею, на маленькую родинку под мочкой уха, и вдруг понял, что не могу вспомнить, когда в последний раз вот так стоял за спиной женщины с таким чувством.
— Ты чего? — она обернулась, и наши лица оказались слишком близко. — Задумался?
— Да нет, — сказал я, но голос прозвучал хрипло. — Просто… давно тебя не видел.
Людмила Сергеевна посмотрела на меня внимательно, чуть прищурившись. Я знал этот её взгляд — так она смотрела, когда что-то подозревала. Но сейчас в этом взгляде было ещё что-то. Может любопытство. Может насмешка. Я не понял.
— Давно, — согласилась она. — Ольга всё время куда-то уезжает, ты всё время на работе. Я уж думала, вы меня совсем забыли.
Она сказала это без упрёка, скорее с какой-то грустной усмешкой. И я вдруг почувствовал себя виноватым. Не за то, что забыл. А за то, что сейчас стоял и думал не о том, о чём должен был думать мужчина, когда рядом с ним стоит мать его жены.
— Не забыли, — сказал я. — Просто…
— Просто жизнь, — закончила она за меня. — Я знаю.
Она отвернулась, я заметил, что её плечи чуть напряглись. Или мне показалось. Я стоял и смотрел, как эта женщина делает что-то простое и обыденное. Потому что это было важно.
Мы просидели на кухне, наверное, с полчаса. Я пил чай, она рассказывала про свою работу, про какую-то дуру-начальницу, которая ничего не понимает, про соседку, которая завела кота и теперь этот кот орёт по ночам. Обычные разговоры. Я слушал и кивал, но на самом деле я почти не слышал её слов. Я смотрел на её руки. У неё были красивые руки, ухоженные, с коротко подстриженными ногтями. Ольга говорила, что мама ходит на маникюр каждые две недели. Зачем, спрашивала Ольга, ты же на пенсию скоро. А Людмила Сергеевна только отмахивалась. Вот и сейчас я смотрел на её пальцы, которыми она держала чашку, и думал о том, какие они на ощупь.
— Андрей, ты меня вообще слушаешь?
Я вздрогнул и поднял глаза. Она смотрела на меня с той же усмешкой, что и раньше.
— Слушаю, — соврал я.
— Ага, конечно. Врёшь и не краснеешь. Весь в Ольгу пошёл.
Она рассмеялась, и я тоже улыбнулся, хотя мне было не смешно. Мне было жарко. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, но легче не стало.
— Ладно, — сказала она, вставая. — Пойду руки помою.
Она подошла к раковине и открыла воду. Я остался сидеть, глядя в свою чашку. В кухне стало тихо, только шумела вода. И в этой тишине я вдруг очень отчётливо понял, что сейчас что-то произойдёт. Не знаю, откуда пришла эта мысль, но она была такой же ясной и простой, как то, что за окном сейчас день. Я сидел и ждал. Чего? Я и сам не знал.
Людмила Сергеевна закрыла кран, вытерла руки полотенцем и обернулась. И тут я увидел, что она смотрит на меня по-другому. Не как на зятя. Не как на мужа дочери. Она смотрела на меня как женщина. И в этом взгляде не было ни капли смущения или неловкости. Было что-то, от чего у меня пересохло во рту.
— Ты чего такой напряжённый? — спросила она, и голос у неё был мягкий, почти ласковый. — Ольга уехала на весь день?
— Да.
Она кивнула, будто это что-то решало. Потом медленно, не торопясь, подошла ко мне и встала рядом. Я сидел на табуретке, и её грудь оказалась прямо перед моим лицом. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Это было унизительно и возбуждающе одновременно. Я чувствовал себя мальчишкой, который впервые оказался так близко к женщине.
— Андрей, — сказала она тихо. — Ты только не подумай ничего плохого. Но у тебя такое лицо… Будто ты хочешь что-то сказать и не можешь.
Я поднял на неё глаза. И понял, что сказать действительно не могу. Потому что то, что я хотел сказать, было нельзя. То, что я хотел сделать, было ещё более нельзя. Но я всё равно протянул руку и коснулся её бедра. Просто коснулся. Через платье. Она не отстранилась.
— Людмила Сергеевна… — начал я.
— Людмила, — поправила она. — Просто Людмила.
Я убрал руку, но она осталась стоять там же, где стояла. Не отшатнулась, не сделала вид, что ничего не было. Просто смотрела на меня сверху вниз, и в её глазах было что-то такое, от чего у меня внутри всё переворачивалось. Я ждал, что она скажет что-нибудь резкое, поставит меня на место, может быть, даже уйдёт. Но она молчала. И это молчание было хуже любых слов.
— Я пойду, пожалуй, — сказала она наконец, но не двинулась с места. — А то мы тут с тобой… Нехорошо это.
— Ага, — сказал я, но тоже не встал. — Нехорошо.
Мы оба понимали, что это игра. Что никто никуда не пойдёт. Но всё равно надо было это сказать, чтобы потом можно было сделать вид, что мы пытались остановиться. Что это не мы, а оно само так вышло.
Людмила Сергеевна вздохнула. Как-то очень по-человечески, устало. И вдруг села на соседнюю табуретку, прямо напротив меня. Наши колени почти соприкасались. Она смотрела на меня и молчала. Я смотрел на неё и тоже молчал. В кухне было слышно, как тикают часы над холодильником, и этот звук казался оглушительно громким.
— Знаешь, — сказала она, — я ведь всё вижу. Как ты на меня смотришь. Думаешь, я не замечаю? Замечаю. Давно уже.
— И что? — спросил я.
— А ничего. Молчу. Потому что нельзя. Ольга, семья, все дела. Но сейчас… — она обвела рукой кухню, будто показывая, что вот она, вся ситуация, на ладони. — Сейчас-то чего молчать? Мы же никого не обманываем. Ну, кроме Ольги. Но её тут нет.
Я смотрел на неё и не верил, что это происходит. Что это она говорит. Что это я сижу и слушаю. Ещё утром я был обычным мужиком, который собирался смотреть футбол и есть пирожки с капустой. А сейчас я сидел на кухне и слушал, как мать моей жены говорит мне, что знает, как я на неё смотрю, и что её это, кажется, устраивает.
— А если я сейчас что-нибудь сделаю? — спросил я, и голос у меня сел. — Что тогда?
Она чуть склонила голову набок. Совсем как Ольга, когда та задумывалась о чём-то. Это сходство кольнуло меня, но не остановило.
— А ты сделай, — сказала она. — И посмотрим.
Я протянул руку и коснулся её колена. На этот раз не через платье — платье было коротким, и мои пальцы легли на голую кожу чуть выше края. Кожа была тёплая и гладкая. Людмила Сергеевна не пошевелилась. Только смотрела на мою руку, и на губах у неё была та самая усмешка, которую я заметил ещё в самом начале. Но теперь в ней не было ничего насмешливого. Теперь она была другая.
— Ну вот, — сказала она тихо. — Начал. Теперь не останавливайся.
И я не остановился.
Загрузка...