Короче, поехал я к тёще в деревню. К этой, как её… Елене. Этакая баба лет под пятьдесят, но ещё ничего себе, формы есть, сиськи не обвисли, в глазах огонь. Жена моя, Ольга, на дачу к подруге смоталась, а мне говорит: «Съезди, помоги маме дров наколоть, баньку истопить». Ну, я и поехал. Думал, скука смертная, водкой зальюсь от тоски.
Приезжаю. Деревня глухомань. Воздух – навозом и сиренью пахнет. Дом старый, скрипит, как кости старика. А она одна. Говорит, заскучала. А я гляжу на неё – а она, сука, в этом халатике домашнем… И видно, что без лифчика, груди так и ходят. И взгляд какой-то заигрывающий. Ну, я почуял, что дело пахнет не только навозом.
Вечером, на кухне. Селедочка, водка. Пьём. Я уже поддатый, она тоже румяная вся. Начал я ей про то, как с Ольгой нашей поженились, вспоминал. А она вздыхает: «Эх, зятёк, молодость… Я вот уже Бог знает сколько…». И ногой под столом мою ногу трёт. Я сначала отодвинулся, думаю, глюки. Ан нет, опять лезет.
Ну, я, кончено, нахуй стесняться? Налил ей, себе. Говорю: «Ну, за то, чтобы не скучала». А сам руку на её коленку положил. А она – ни слова. Только глаза опустила, а губы улыбаются. Ну, я и попёр дальше. Под столом рука, халат у неё разъехался, а там – голявая пизда, волосы чувствую. Я палец сунул – а она мокрая уже, вся горит.
И тут она как опустится под стол… и я чувствую – рот её, горячий, и мой хуй, который уже встал колом, она его обхватила. И начала сосать. Я аж за столешницу ухватился. Сижу, водку пью, а под столом тёща мне минет отсасывает, слюни по яйцам текут. Я ей в волосы вцепился, говорю: «Глотай, сука, глубже!». А она только булькает там и носом сопит.
Дальше – больше. На улице дождь начался, ливень. А у меня в голове одна мысль: «Наконец-то отымею эту старую блядь!». Повёл её в сарай. Пахнет сеном, пылью, мышами. Прижал её к стене, штаны с неё стащил, языком её потную пизду лизать начал. Солёная, с горчинкой, волосы в рот лезут. А она стонет: «Ах, зятёк, давай…».
Повернул её раком, дал по жопе – так и отпечаток остался. И въебал с размаху. Она закричала: «Ой, больно!». А я ей: «Молчи, шлюха, кому сказал!». И начал долбить. Звук – шлёп-шлёп по мокрой жопе. Один хуй ей в пизду, а пальцы второй руки – в рот. Она их сосёт, слюни пускает. Кончил я ей на спину, всю залил.
Но это ещё цветочки были. Потом на сеновал поднялись. Там жара, пот с нас так и льётся. Я её сверху, в миссионерской. Сиськи её трясутся, я их шлёпаю, мну, в жопу пальцами давлю. А она уже совсем охренела, кричит: «Давай, зятёк, глубже, кончай в меня!». Я ей: «Раздвинь булки, мамка, ща в жопу войду!». Еле вошёл. Тугая она там, аж больно. Но она орет не от боли, а от похоти: «Еби сильнее, порви свою тёщу!».
Апогей был в бане. Истопил я её, жара стояла адская. Принёс верёвку, связал ей руки назад. Плюнул ей в рот, приказал проглотить. Посадил на колени, трахнул в рот, чуть не до блевоты довёл. Потом поставил на четвереньки, масло подсолнечное нашёл, в жопу налил. И пока я её в одном месте ебал, пальцы в пизду засунул, двойное проникновение для тёщеньки. Она уже мычала, как корова, глаза закатились. А я ей в ухо: «Дочка и не подозревает, какая у неё мама шалава!».
Кончил я бурно. Фонтаном в рот. Она глотала, булькала, с подбородка текло. Потом упала на пол и блёкала, тряслась, кричала, что у неё кондратий. Я стоял, дымился, как паровоз.
Утром протрезвел. Смотрю на неё – а она мне блины жарит, глаза опущены, а на шее синяк от моих зубов. Стыд жуткий. Думаю, вот жешь, твою мать, натворил делов.
Уезжал, она мне в сенях шепчет: «Приезжай, когда Оли не будет… Я тебе и баньку истоплю, и… всё что захочешь».
Вот сижу теперь, думаю. А Ольга звонит, говорит: «Мама по тебе скучает, всё вспоминает, какой ты помощник». Хуле, вспоминает… Ещё бы.
Загрузка...