Духота в машине сменилась резким декабрьским холодом, когда я вышла на ухабистую парковку банного комплекса «Тайга». Из выхлопной трубы повалил пар, будто машина тоже вздохнула с облегчением. Я приехала одна — намеренно. После трех месяцев в прокуренном офисе, после его звонков с мольбами вернуться, мне нужна была встряска. Или забвение. В бане, решила я. В одиночестве.
Старый сруб почернел от времени. Внутри пахло дымом, сырым деревом и чем-то глубоко земляным. Хозяйка, женщина с усталым лицом и быстрыми руками, протянула мне простыню и веник.
— Общий час берете? — переспросила она. — До восьми свободно. Только… Там дровяная, сама топить надо. Справитесь?
Я кивнула. Топить — это даже лучше. Займет руки, мысли.
В предбаннике было тихо и пусто. Я медленно разделась, глядя на свое отражение в запотевшем стекле окна. Худоба, которую он называл «изящностью», сейчас казалась мне просто хрупкостью. Я обернулась в простыню, взяла ведро с водой и зашла в парилку.
Жар ударил в лицо, обжег легкие. Я бросила полено в жерло печи, села на нижнюю полку, прислушиваясь к потрескиванию поленьев. Одиночество наконец начало обволакивать меня не тревогой, а теплой, тяжелой волной. Я закрыла глаза.
Щелчок дверной ручки.
Я вздрогнула, инстинктивно потянула простыню на грудь.
В проеме стоял мужчина. Высокий, очень широкий в плечах, в одних шортах. Кожа смуглая, будто прожженная ветром и солнцем, на левом плече — синеватый шрам в форме полумесяца. Влажные волосы темной прядью упали на лоб. Он замер, его глаза — светло-серые, почти прозрачные — медленно скользнули по мне.
— О, — произнес он хрипло. — Занято.
Голос был низким, без единой нотки извинения. Скорее констатация.
— Да, — выдавила я. — Я… взяла час.
Он не уходил. Стоял и смотрел. Его взгляд был настолько прямым, физическим, что мне стало жарче, чем от печи. Он будто взвешивал меня, эту городскую мышь, забредшую в его владения.
— Семен, — вдруг сказал он, делая шаг внутрь. Дверь с шипением закрылась за ним. — Я местный. Простите, забыл, что час расписан. Печь я утром топил, она долго держит. Думал, никого.
Он сел на лавку напротив, так близко, что я увидела капли воды на его рельефном животе, темные соски на мощной груди. Простыня на мне внезапно показалась смехотворно тонкой защитой.
— Алена, — пробормотала я.
— Вижу, что одна приехали, — сказал Семен, его глаза сузились. — Нечасто такое. Сбежали от кого?
Его бесцеремонность была ошеломляющей. Но в ней не было злого умысла. Был грубый, почти животный интерес.
— От себя, — неожиданно для себя честно ответила я.
Он хмыкнул, кивнул на веник в моих руках.
— Дубовый. Жесткий. Вы им кожу с себя сбейте. У меня березовый, в воде замочен. Давайте, я помогу попариться. Как положено. А то зря час пропадет.
Это не было предложением. Это было… объявлением. В его тоне звучала такая непререкаемая уверенность человека, знающего свое дело, что я, всегда все контролирующая, просто сдалась. Кивнула.
— Ложитесь на живот, — скомандовал он.
Я легла на шершавую древесину верхней полки. Жар пожирал кожу. Я слышала, как он окунул веник в таз, как подошел. И потом… Потом был звук — сочный, влажный хлопок по коже. Не больно. Глубоко, вибрационно. Теплый пар, поднятый веником, обжег спину. Я ахнула.
— Терпи, — сказал он, и второй хлопок пришелся на поясницу. Мышцы, забитые офисным стулом и стрессом, дрогнули, сжались, а потом… отпустили. Из горла вырвался стон. Долгий, низкий, совсем не приличный.
— Вот так, — одобрительно произнес он где-то сверху. — Говорят же — пар костей не ломит. А у тебя, гляжу, их и не видно почти.
Его руки, грубые и огромные, поправляли мою позу. Большой палец провел по позвонкам. Я вздрогнула. Он продолжал хлестать, но уже не просто так, а с какой-то знающей методичностью. По бедрам, по икрам. Каждый удар был как удар тока — болезненно-сладкий, разгоняющий кровь. Я стонала. Я не могла остановиться. Мое тело, забывшее за долгие месяцы нежности, что такое чужое прикосновение, отвечало на эту грубую ласку диким, первобытным откликом. Между ног стало тепло и пульсирующе влажно. Я прикусила губу, чувствуя, как краснею не от жара.
Веник упал на пол. Его ладонь, шершавая и горячая, легла мне на поясницу.
— Перевернись, — сказал он, и в его голосе появилась хриплая нота.
Я послушалась. Простыня сползла. Он смотрел на мое обнаженное тело, на грудь, быстро вздымающуюся, на живот, на то влажное темное пятно между ног. Его глаза потемнели.
— Городская фарфоровая куколка, — пробормотал он, и его пальцы коснулись моего соска, грубо, почти небрежно потеребили его. По моему телу пробежала судорога наслаждения. — А внутри… огонь.
Он наклонился и взял мой сосок в рот. Не целовал, а именно взял, захватил, обжег влажным жаром своего рта. Я вскрикнула, впилась пальцами в его волосы. Он перешел ко второму, а его рука скользнула вниз, прошлась по животу и уперлась пальцами туда, где я вся была мокрая и пульсирующая.
— Вот же, — хрипло выдохнул он, и один толстый палец вошел в меня без усилий, глубоко. — Вся изошлась от веника. Нравится, да?
Я могла только кивать, биться под его рукой, ловить его палец внутри себя. Он добавил второй. Грубо, по-хозяйски растягивая меня. Боль смешалась с таким пронзительным удовольствием, что я закричала, когда волна оргазма накатила внезапно и жестоко. Тело выгнулось, дергалось в его руках.
Он вытащил пальцы, облизал их, не отрывая от меня взгляда.
— Мало, — констатировал он. — Это только разминка.
Он сбросил шорты. Его член был огромным, напряженным, почти пугающим в своей грубой силе. Он встал между моих ног, провел головкой по моим губам, смазав их влагой.
— На полке тесно, — сказал он. — К стене.
Он поднял меня, как перышко, и прижал к горячей деревянной стене. Мои ноги обвили его мощные бедра. И без прелюдий, одним долгим, неумолимым движением, он вошел в меня. Я завыла. Он заполнил меня полностью, до самой матки, растягивая, разрывая изнутри. Это было больно. И боже, как сладко.
Он начал двигаться. Не быстро, а с медленной, размашистой силой, как будто пахал землю. Каждый толчок вбивал меня в стену. Его руки держали меня за бедра, его лицо было рядом — сжатые челюсти, дикий блеск в глазах. Я кусала его плечо, соль его кожи была на моем языке. Он пах дымом, потом, чистым мужским животным потом.
— Легкая ты… как пушинка, — рычал он на ухо. — А принимаешь… как шлюха последняя.
Его слова обжигали сильнее пара. Я приходила снова, с бессильным воплем, судорожно сжимаясь вокруг него. Он только крякнул от удовольствия и продолжал, ускоряясь.
— Кончаю, — предупредил он сквозь зубы и вогнал в меня последний раз, глубоко, и я почувствовала, как внутри меня пульсирует и вырывается горячий поток. Он затопил меня. Мы стояли, прислоненные к стене, тяжело дыша.
Он вышел из меня. Я сползла по стене на пол, дрожащая, опустошенная и… живая. Боже, как живая.
Он молча вышел и вернулся с деревянным ушатом. В ушате плескалась ледяная вода, плавали куски льда.
— После парилки — в прорубь, — сказал он. — Но проруби нет. Будет это.
Он шагнул в кадку. Брызги ледяной воды окатили пол. Он обернулся, глядя на меня. Вызов в его глазах был очевиден.
Я встала. Ноги подкашивались. Подошла к краю. Меня трясло от перегрева. Он протянул руку.
Я шагнула в ледяную воду. Шок был таким, что перехватило дыхание. Ледяные иглы впились в кожу, сжали сердце. Он притянул меня к себе, сел на край кадки, посадив меня сверху на себя. Мой крик застрял в горле. Ледяное снаружи, его член, снова твердый и требовательный, вошел в меня изнутри. Контраст был невыносимым, безумным. Каждый нерв в теле взвыл. Я обхватила его шею, мы двигались в ледяной воде, и его поцелуй был грубым, влажным, с вкусом крови — то ли его, то ли моей.
Это был короткий, яростный акт. Мы оба кончили почти одновременно, в тишине, нарушаемой только хлюпаньем воды и нашими хриплыми выдохами.
Он вынес меня из кадки, завернул в сухую простыню, вытер грубыми, но удивительно бережными движениями. Молча. Потом оделся сам.
— Часа твоего еще полчаса, — хрипло сказал он, стоя у двери. — Дрова подбрось, если охота.
И ушел.
Я сидела на лавке, завернутая в простыню, слушая, как хлопнула внешняя дверь. Тело ныло, гудело, пело. На внутренней стороне бедер были синяки от его пальцев. Внутри все горело. Я потрогала губы — они были распухшими.
Я не стала подбрасывать дрова. Я сидела и смотрела, как тлеют угли. Одиночество, которое я искала, теперь было другим. Оно было наполненным. Грубым, пахнущим дымом и спермой, болезненным и очищающим.
Уезжая, я увидела его на крыльце соседнего дома. Он курил, глядя куда-то в сторону леса. Наша машины проехала мимо, он даже не повернул головы.
Я так и не узнала, действительно ли он забыл, что баня занята. Может, видел, как я приехала одна. Может, привык брать то, что ему нужно. А может, почувствовал во мне ту же дикую, голодную пустоту, что и в себе.
Я не вернулась в ту баню. И не ответила на звонки бывшего. А когда через месяц обнаружила на пояснице синяк в форме полумесяца — почти точную копию его шрама, только желтоватый, уходящий, — я рассмеялась. Грубо, по-деревенски, как он. Это был лучший сувенир из командировки к самой себе. И напоминание: под тонкой глазурью цивилизации в нас все еще тлеют угли, готовые вспыхнуть от одного неосторожного, грубого прикосновения.
Загрузка...