Машина зарылась в сугроб с глухим, окончательным звуком. Ветер завывал за окнами, засыпая лобовое стекло плотной, белой пеленой. В свете фар кружились бесчисленные снежинки.
— Ну всё, — сказал Кирилл, выключая двигатель. — Дальше — только пешком. И то, если повезет не заблудиться.
Я посмотрела на него. В темноте салона его профиль казался резким, уставшим после пяти часов борьбы с дорогой, которой не стало. Но в глазах, поймавших мой взгляд, мелькнула не досада, а что-то другое. Вызов.
— Тебе не страшно? — спросила я, хотя сама боялась ровно на ноль процентов. Внутри уже начинала клубиться странная, тёплая уверенность.
— С тобой? — он хмыкнул, касаясь моей щеки тыльной стороной ладони. — Мне страшно представить, как мы будем выяснять, кто последний раз ходил за дровами. Но это потом.
До домика мы добрались, спотыкаясь и смеясь, таща рюкзаки и пакет с едой. Он стоял на опушке, маленький, деревянный, с занесённой крышей — точь-в-в-точь как на фотографиях. Ключ скрипнул в замке, и нас обдало запахом сосновых досок, протопленной печи (хозяйка, видно, успела перед нашим приездом) и тишины. Не пустой, а густой, обволакивающей.
Первый вечер прошёл в обустройстве. Электричество, как и предупреждали, жило своей жизнью: лампочки мигнули, погасли, через полчаса зажглись вновь. Мы сложили припасы на кухне, растопили камин до густого, багрового жара. Я сварила глинтвейн — апельсин, корица, гвоздика, дешёвое красное вино. Аромат смешался с запахом дыма и мокрой шерсти наших носков, развешанных на решётке камина.
Мы сидели на огромном меховом ковре — настоящем, грубом, оленьем, как позже выяснилось, — спиной к дивану, и пили из тяжелых глиняных кружек. Говорили о ерунде, смеялись, слушали вой метели за стенами. Это был наш кокон. И кокон этот становился всё горячее.
— Скучно, — заявил Кирилл, ставя кружку на пол. Его глаза блестели в отблесках огня. — Предлагаю классику. Правда или действие.
Я почувствовала, как низ живота отозвался лёгким, знакомым толчком.
— Начинай ты.
— Правда или действие? — спросил он, поворачиваясь ко мне всем корпусом.
— Действие, — выпалила я, не раздумывая. Осторожничать в такой ситуации казалось кощунством.
— Сними свитер.
Я не заставила себя ждать. Толстый ирландский свитер полетел в сторону дивана. Под ним осталась тонкая термобельевая водолазка, облегающая каждую выпуклость. Я видела, как взгляд Кирилла скользнул по моей груди, заметив, что я не ношу лифчик. Температура в комнате будто подскочила на десять градусов.
— Моя очередь. Правда или действие?
— Действие, — его голос стал тише.
— Встань и сними с меня джинсы. Только… не руками.
Он поднял бровь, уголок рта дёрнулся. Встал на колени передо мной, его руки упёрлись в ковёр по бокам от моих бёдер. Он наклонился, и я почувствовала тепло его дыхания сквозь ткань на животе. Затем — прикосновение зубов к пуговице джинсов. Медленно, с характерным щелчком, он расстегнул её. Потом взял зубами за металлическую молнию и потянул вниз. Звук был дико эротичным. Он стянул джинсы с моих бёдер, помогая руками, и они сползли на ковер. Его губы коснулись кожи моего живота чуть ниже пупка — горячий, влажный поцелуй. Я ахнула.
Игра быстро потеряла всякие правила. «Правда: ты хочешь меня прямо сейчас?» — «Больше, чем когда-либо». «Действие: сними всё, что на тебе осталось». Вскоре мы сидели друг напротив друга голые, освещённые только пляшущим пламенем. Тени играли на мышцах его пресса, на изгибе моей талии.
— Последний раунд, — прошептал он. Его член был уже полностью возбуждён, лежал тяжёлым стержнем на бедре. — Правда или действие, Лера?
— Действие. Любое.
— Ложись на спину.
Я послушно опустилась на мех. Он был колючим и нежным одновременно. Кирилл наклонился надо мной, поддерживая себя одной рукой, а другой провёл от моего горла, между грудями, вниз по животу. Его пальцы скользнули в промежность, и я вздрогнула, почувствовав, как он легко, почти без нажима, касается моего клитора.
— Ты вся мокрая, — констатировал он, и в его голосе прозвучало низкое, животное удовлетворение.
— Это из-за тебя, — выдохнула я.
Он ответил не словом, а действием. Опустив голову, он провёл языком по внутренней стороне моего бедра. Медленно, неспешно, целясь. Я закинула голову назад, впиваясь пальцами в мех. И тогда его язык нашёл меня. Нежно, но настойчиво он ласкал губы, затем — сам клитор, кружась и надавливая точно в такт моему учащённому дыханию. Ощущения взрывались где-то в основании позвоночника, растекались горячими волнами. Я стонала, уже не стесняясь, мои бёдра сами двигались навстречу его лицу. Он держал меня за талию, не давая убежать, погружаясь в меня всё глубже, и его щетина слегка царапала нежную кожу. Я кончила резко, с тихим криком, сводя ноги у его головы. Он не останавливался, продлевая спазмы, пока я не оттолкнула его за волосы, не в силах терпеть больше.
Он поднялся на колени, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной руки. Его член напряжённо пульсировал.
— Моя очередь, — пробормотала я, приподнимаясь.
Я толкнула его в грудь, заставляя лечь на спину, и заняла место между его ног. Взяла его в руку — горячий, тяжёлый, с выступающей веной. Наклонилась и провела языком от самого основания до головки, солоноватой на вкус. Он резко выдохнул. Я взяла его в рот, медленно, позволяя себе привыкнуть к размеру, к упругости. Потом начала двигаться, одной рукой сжимая основание, другой лаская мошонку. Его стоны, низкие и прерывистые, были лучшей музыкой. Я ускорила темп, чувствуя, как его живот напрягается, как дрожат его бёдра. Но он вдруг потянул меня за плечо.
— Хватит. Я хочу быть внутри тебя. Сейчас.
Он перевернул меня, уложив на живот. Приподнял мои бёдра, встав на колени позади. Чувствовалось, как головка его члена упирается в мою промежность, скользит, находит вход. И одним медленным, неумолимым движением он вошёл в меня. Мы оба застонали в унисон — он от ощущения тесноты и влажности, я от чувства наполненности, растяжения. Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, а потом начал двигаться.
Ритм был неспешным, глубоким. Каждый толчок заставлял меня подаваться вперед, грудь тёрлась о колючий мех, что добавляло остроты. Он одной рукой обхватил меня за талию, прижимая к себе, а другой запустил мне в волосы. Я слышала только звук наших тел, шум огня и его хриплое дыхание у моего уха.
— Перевернись, — попросил он. — Хочу видеть твоё лицо.
Мы поменяли положение, я легла на спину, а он, не выходя из меня, оказался сверху, упёршись руками по бокам от моей головы. Теперь я видела его — взъерошенного, с капелькой пота на виске, с тёмными, полными абсолютного вожделения глазами. Он вошёл в меня снова, и в этой позе всё было ещё глубже. Я обняла его за спину, впиваясь ногтями в напряжённые мышцы, и встретила его следующий толчок движением бёдер навстречу. Наши взгляды скрепились. Никаких игр, просто чистый, концентрированный секс. Жар от камина пылал на нашей коже, смешиваясь с внутренним огнём.
Его темп участился, толчки стали жёстче, отрывистее. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается, готовое к новому взрыву. Он это понял, опустил руку между наших тел, и его палец вновь нашёл мой клитор.
— Вместе, — прошептал он. Это был приказ, просьба и обещание в одном слове.
Второй оргазм накатил на меня, глубокий и всепоглощающий, выворачивающий наизнанку. Я закричала, и в этот момент он с силой, до боли впиваясь пальцами в мои бёдра, зашёл в меня в последний раз, и я почувствовала внутри горячий выброс. Он обрушился на меня всем весом, зарылся лицом в мою шею, и мы лежали, тяжело дыша, пока наши сердца не перестали колотиться как сумасшедшие.
Мы так и не добрались до спальни в первую ночь. Заснули на том же меховом ковре, укрывшись пледом, под треск догорающих поленьев.
Следующие два дня растворились во времени. Буря бушевала, электричество пропадало насовсем, и мы не включали генератор, наслаждаясь примитивным уютом. Мы готовили на камине, пили вино, читали вслух и занимались сексом. Везде. На кухонном столе, пока варился кофе. В кресле у окна, глядя на заснеженный лес. Стоя в душевой кабине под ледяными струями (генератор всё-таки пришлось ненадолго включить). Изоляция и близость не рождали раздражения, а лишь разжигали аппетит. Мы исследовали тела друг друга с новой жадностью, без стыда, без спешки. Говорили грязные слова, смеялись, пробовали то, на что в городе никогда не хватало времени или смелости.
В последнее утро я проснулась от тишины. Ветер стих. Сквозь ставницы пробивался холодный белый свет. Кирилл спал рядом, его рука тяжело лежала у меня на животе. Я смотрела на заиндевевшее окно и понимала, что завтра или послезавтра дороги расчистят, генератор придётся заряжать, а мобильная связь — появится. Вернётся мир с его расписанием, делами, приличиями.
Я повернулась к нему, прижалась к его тёплой спине. Он пробормотал что-то во сне и потянулся ко мне. Его рука нашла мою грудь, пальцы сомкнулись вокруг соска. Даже во сне он тянулся ко мне.
Я улыбнулась в полутьме. Пусть мир подождёт. У нас ещё есть сегодня. Целый день. И огонь в камине ещё можно разжечь снова.
Загрузка...