Он:
Я смотрю на нее, лежащую на кровати. Свет от лампы выхватывает из полумрака контуры ее идеально гладкого тела. Она только что из ванной, ее кожа еще влажная и теплая, пахнет мылом и предвкушением. Я знаю, что она чувствует. Я вижу это по тому, как чуть-чуть подрагивает ее живот, по тому, как ее ноздри едва заметно раздувается. Она ждет. И эта покорность, это добровольное принятие беспомощности – это самое сильное афродизиак в мире. Я беру черный шелковый платок. Ее глаза встречаются с моими на долю секунды, и в них нет страха, только доверие. Я завязываю его, и мир для нее сужается до ощущений. Я беру мягкие кожаные ремни и закрепляю ее запястья к изголовью кровати. Она тянет руки, проверяя прочность узлов. Тихий, почти неслышный вздох вырывается из ее губ. Это звук капитуляции.
Она:
Темнота. Как только шелк коснулся моих глаз, все остальные чувства обострились до предела. Я слышу его дыхание, его шаги по ковру. Я чувствую, как воздух движется вокруг моего тела, как каждый волосок на коже встает дыбом. Запах его одеколона, смешанный с запахом собственного тела, наполняет мои легкие. Руки, привязанные над головой, сразу создают ощущение уязвимости. Мои плечи слегка напряжены, но это не боль, это ожидание. Я не могу видеть его лицо, его реакцию, я могу только догадываться. И это сводит меня с ума. Я полностью в его власти, и эта мысль вызывает не дрожь страха, а жар в низу живота.
Он:
Теперь кляп. Я выбрал сегодня красный шар с ремешком. Он не слишком большой, чтобы не вызывать рвотный рефлекс, но достаточно, чтобы лишить ее речи. Я подношу его к ее губам. Она без колебаний открывает рот. Я медленно вставляю шар, чувствуя, как ее язык мягко обходит его. Я закрепляю ремешок сзади. Теперь она не может даже издать членораздельный звук. Только мычание. Я смотрю на результат: ее губы слегка растянуты, из уголка рта уже начинает выступать слюна. Это идеально. Я достаю две цепочки с серебряными зажимами. Они тяжелые, холодные. Я легонько щелкаю одним зажимом у ее уха, давая ей услышать звук. Ее тело вздрагивает. Затем я медленно, очень медленно прикладываю первый зажим к ее уже затвердевшему соску. Она издает глухой стон в кляп. Ее спина выгибается. То же самое со вторым. Цепочки свисают, качаясь при каждом ее движении, создавая постоянную, тянущую нагрузку.
Она:
Когда он вставил кляп, мир окончательно изменился. Я потеряла голос. Я не могу сказать «стоп», не могу попросить пощады, не могу даже прокричать от боли или удовольствия. Я могу только издавать звуки, похожие на животные. Это пугает и возбуждает одновременно. Слюна наполняет мой рот, я вынуждена ее сглатывать, и это тоже становится частью процесса, унижающим и невероятно чувственным. А потом холод металла на моих сосках. Первый щелчок – это как удар тока. Резкая, пронзительная боль, которая почти мгновенно перетекает в глубокую, ноющую пульсацию, распространяясь по всей груди. Цепочки тянут вниз, и с каждым моим вдохом, с каждым движением, они напоминают о себе, посылая новые волны ощущений прямо в мой мозг.
Он:
Она готова. Ее грудь вздымается, соски покраснели и стали твердыми как камень под давлением зажимов. Я беру вакуумную помпу. Стеклянный колпак холодный. Я смазываю его края и медленно прикладываю к ее вагине, которая уже влажная и припухшая от возбуждения. Я начинаю откачивать воздух. Я вижу, как ее губы втягиваются внутрь, как кожа натягивается, становясь багровой и чувствительной. Она начинает ерзать на кровати, ее бедра напрягаются. Она хочет сжать ноги, но я держу их разведенными. Я оставляю помпу на несколько минут, давая ей привыкнуть к этому новому, странному давлению. Затем – банки. Две литровые стеклянные банки. Я смачиваю ее грудь спиртом, поджигаю его на мгновение, чтобы сжечь излишки кислорода, и быстро прикладываю банки. С громким «хлопком» присасывается ее кожа. Ее грудь внутри банок втягивается, становясь красной, напряженной, как два перезрелых фрукта, готовых лопнуть.
Она:
О, боже. Вакуум. Это не просто давление, это всасывание. Словно невидимый рот сосет мою плоть изнутри. Все мое внимание концентрируется там, в этой точке. Каждая клетка кричит от перенапряжения. А потом огонь на моей груди. Я чувствую тепло, а затем резкий, всасывающий хлопок. Моя грудь словно разрывается и собирается заново внутри этих стеклянных тюрем. Боль смешивается с невероятным приливом крови. Я чувствую, как пульсирует каждая артерия, как набухают вены. Я больше не могу сдерживаться. Мое тело взрывается. Оргазм срывает меня с цепей, он судорожный, безудержный. Я кричу в кляп, но звук получается глухим, захлебывающимся. Я дрожу всем телом, а банки на моей груди качаются в такт моим конвульсиям.
Он:
Она кончила. Я вижу, как ее тело расслабляется, но я не даю ей передышки. Я снимаю банки, оставляя на ее груди два багровых круга. Я беру прищепки. Две дюжины. Я начинаю прикреплять их по кругу вокруг ее ареолов, на самую чувствительную кожу. Затем по линии ее живота, на внутреннюю сторону бедер. Каждая прищепка – это маленький укус. Я слышу, как она всхлипывает в кляп. Ее тело покрыто мурашками. Теперь главный инструмент. Толстая деревянная палка, гладкая, отполированная. На конце я закрепил надувной фаллоимитатор. Я медленно ввожу его в ее еще сокращающуюся от оргазма вагину. Он скользит легко, она мокрая до безумия. Я начинаю двигать им, в том же ритме, в котором бьется ее сердце. А потом я нажимаю на грушу.
Она:
Боль от прищепок – это тысяча иголок, впившихся в мою кожу. Но это не просто боль. Это фон, перкуссия для главного мелоса. И этим мелосом становится то, что он делает сейчас. Деревянная палка внутри меня – холодная, неодушевленная. Она движется механически, безжалостно. А потом… внутри что-то начинает расти. Я чувствую, как фаллоимитатор раздувается, растягивает меня изнутри, давит на все точки, заполняет собой каждую щель. Ощущение, что я вот-вот лопну, что мое тело не способно вместить в себя столько. Он накачивает его еще, и еще. Я чувствую, как его стенки давят на шейку матки, как растягиваются мышцы. Это боль, это давление, это неземное блаженство. Я теряю счет времени, теряю себя. Есть только это растущее давление внутри и тысяча укусов снаружи.
Он:
Я хочу большего. Я хочу видеть ее полностью открытой, уязвимой. Я снимаю палку, и она стонет от пустоты. Я подкладываю под ее попу три подушки. Ее таз взметается вверх, ее вагина и анус открываются мне, как два цветка, ждущие опыления. Я беру две толстые церковные свечи. Я вставляю одну в ее влагалище ,другую — в ее анус. Они входят туго, ее мышцы сжимаются вокруг воска. Я зажигаю фитили. Два огонька загораются в темноте, как злобные глаза, освещая ее поднявшийся таз. Я просто смотрю. Жду.
Она:
Я чувствую, как холодный, гладкий воск входит в меня, в оба моих отверстия, заполняя их, раздвигая. Это странное, инородное ощущение. А потом я слышу шипение спички и чувствую тепло. Я знаю, что он зажег их. Я не вижу огня, но я чувствую его. Я чувствую, как он плавит воск изнутри. Тепло начинает проникать в мои самые глубины, разливаясь по венам. А потом первая капля. Она падает не на кожу, а прямо на мою клиторальную область, разогретую вакуумом. Это не просто ожог. Это взрыв. Боль и удовольствие сливаются в один ослепительный белый свет. Я кричу. Другая капля падает на внутреннюю сторону бедра. Затем на живот. Капли стекают по моим ногам, по моему животу, оставляя за собой огненные следы, которые тут же сменяются ледяным предчувствием следующей капли. Я больше не существую. Я — лишь холст для его огненной живописи.
Он:
Она бьется в агонии экстаза. Ее тело — это дрожащая, мокрая от пота и слюны поверхность, покрытая воском. Капли падают, и она подпрыгивает под каждой из них. Я беру два металлических шаблона в форме сердечка. Я прижимаю один к ее соску, все еще зажатому в тисках, и беру в руки свечу. Я начинаю капать расплавленным воском прямо в центр сердечка. Воск заполняет форму, покрывая сосок толстым слоем. Я делаю то же самое с другой грудью. Теперь у нее на сосках два красных восковых сердца. Она выглядит как жертвенный алтарь. Я слышу жужжание видеокамеры, которую я установил на штативе. Щелчок затвора фотоаппарата. Я хочу запечатлеть этот момент навечно. Я хочу, чтобы она видела это потом. Чтобы она видела, какой красивой она бывает, когда полностью отдается.
Она:
Я слышу камеру. Этот звук — жужжание, щелчки — он не пугает меня. Он подтверждает. Он делает меня объектом искусства, объектом его желания. И это приводит меня в неописуемый восторг. Я знаю, что он смотрит на меня, что он записывает мое унижение и мое блаженство. Воск на моих сосках застывает, сжимая их в горячий кокон. Боль постоянная, тупая. А потом я чувствую его. Он откладывает все свои инструменты. Я чувствую его вес на кровати. Он входит в меня. Не палка, не фаллоимитатор. Он. Его живой, горячий, пульсирующий член. Он толстый и длинный, и он заполняет меня по-другому. Он движется медленно, глубоко, и с каждым толчком я чувствую, как его тело касается моего, как его ладони лежат на моих бедрах. Это не просто секс. Это обладание. И я взрываюсь еще раз, на этот раз от ощущения его внутри, от знания, что это он, мой мужчина, доводит меня до этого безумия.
Он:
Ее внутренние мышцы сокращаются вокруг меня, сжимая меня так сильно, что я едва могу сдержаться. Я даю ей насладиться этим моментом, а затем выхожу. Моя работа еще не закончена. Я переворачиваю ее на живот. Ее руки все еще привязаны, теперь они вытянуты над головой. Ее спина — идеальная, гладкая, за исключением нескольких прищепок, которые я там оставил. Я беру анальную пробку с бриллиантом на конце. Она тяжелая, холодная. Я смазываю ее и медленно ввожу в ее попку. Она стонет в подушку. Когда пробка встает на место, я вижу, как бриллиантик мерцает в полумраке. Красиво. Я беру еще горсть прищепок и начинаю прикреплять их на ее ягодицы, создавая веерную картину. А затем я беру свою палку с надувным членом и снова ввожу ее в ее вагину, теперь с новой стороны.
Она:
Я на животе. Мое лицо вдавлено в подушку, я едва могу дышать через кляп. Пробка в попке ощущается постоянно, она давит изнутри, напоминая о себе при каждом движении. Прищепки на ягодицах — новая, острая боль. И снова палка. Он снова трахает ею, снова накачивает ее, пока я не чувствую, что вот-вот разорвусь пополам. Он делает это долго. Очень долго. Два часа сливаются в один бесконечный оргазмический спазм. Он использует лед, проводя им по моему позвоночнику, заставляя меня кричать от контраста. Он использует перо, щекочет мне ножку, доводя меня до слез от смешанных ощущений. Он бьет меня по ягодицам тонкой прутом, оставляя красные полосы, которые тут же обжигает воском. Я уже не думаю. Я просто чувствую. Я — оголенный нерв.
Он:
Я смотрю на часы. Два часа. Ее тело покрыто потом, слюной, воском, следами от прищепок и прута. Она дрожит, даже когда я ее не трогаю. Ее мышцы сведены судорогой. Она на пределе. Но она еще не сломлена. Я медленно начинаю снимать все. Сначала прищепки. Прилив крови к освобожденным местам вызывает новую волну боли, и она всхлипывает. Я снимаю зажимы с ее сосков, они опухшие и багровые. Я аккуратно снимаю восковые сердца. Я развязываю ее руки. Они безвольно падают. Я снимаю кляп. Ее губы сухие, распухшие. Я подношу к ее рту стакан с водой и помогаю ей сделать несколько глотков. Я снимаю повязку с ее глаз. Она щурится от слабого света.
Она:
Свет. Я вижу его лицо. Оно уставшее, но довольное. В его глазах не жестокость, а… гордость. Любовь. Мое тело ноет, каждый сантиметр кожи кричит от боли и удовольствия. Я чувствую, как дрожат мои руки, как болят плечи. Я чувствую, как из меня все еще вытекает влага. Я чувствую бриллиант в своей попке. Я смотрю на него, и в этот момент я понимаю все. Это не просто игра. Это не просто секс. Это – мы. Я люблю его. Я люблю его так сильно, что боюсь, что мое сердце не выдержит. Я хочу проводить с ним так всю жизнь. Я хочу, чтобы он каждый день ломал меня и собирал заново. Но я также смотрю на свое израненное, измотанное тело и понимаю: я боюсь. Я боюсь умереть. Умереть от оргазмов. Умереть от его любви. И эта мысль не пугает меня. Она пьянит.Из тайной комнаты
Со стороны матового стекла комната казалась сценой из сна, где законы реальности были приостановлены. Свет был приглушенным, теплым, выхватывал из полумрака лишь самые важные детали: блеск потной кожи, багровые круги от банок, мерцание двух огоньков свечей и одинокий холодный огонек бриллианта на анальной пробке.
Ее муж:
Я стою, скрестив руки на груди, и мое дыхание ровное, но сердце колотится где-то в горле. Я смотрю не на него. Я смотрю на нее. На мою жену. И я не вижу насилия. Я не вижу унижения. Я вижу искусство. Я вижу абсолютное, чистое доверие, которое она дарит ему. Я вижу, как ее тело, которое я знаю до последней родинки, стало инструментом в руках мастера. Я вижу, как она дрожит не от боли, а от перегрузки чувств. Каждый ее стон в кляпе, каждый ее вздрагивающий вздох — это музыка. Музыка, которую я помог ему написать, разрешив это. Я чувствовал странную смесь гордости и ревности. Гордости за то, что моя женщина способна на такую глубину, на такое полное растворение в чувстве. И ревности — не к нему как к любовнику, а к нему как к скульптору, который сейчас лепит из ее плоти шедевр, который я никогда не смог бы создать. Моя рука невольно сжимается в кулак, когда он входит в нее сам. В этот момент я хотел бы быть там, на его месте, но я знаю, что это было бы по-другому. Моя любовь к ней — это забота, нежность, уважение. А то, что он делает — это преображение. Я смотрю на камеру на штативе и киваю. Это нужно зафиксировать. Это нужно сохранить. Это не порнография. Это документ о ее границах, которые она переступила, и о ее полете.
Его жена:
Я присела на край стула, потому что мои ноги подкашиваются. Я смотрю на нее, на свою лучшую подругу, и по моим щекам текут слезы. Но это не слезы жалости. Это слезы восторга и сопереживания. Я знаю ее. Я знаю, сколько лет она носила в себе этот страх, это желание. Я знаю, как она боялась просить об этом даже у мужа. И сейчас я вижу, как она свободна. Я чувствую каждую каплю горячего воска, падающую на ее кожу, словно это падает на меня. Я чувствую, как раздувается фаллоимитатор внутри нее, и мое собственное тело отвечает тихой, но настойчивой пульсацией. Я смотрю на его лицо — его, того, кто в комнате. Оно сосредоточенное, почти отстраненное, как у хирурга. Он не получает удовольствия в нашем понимании. Он получает власть. И она отдает ему эту власть добровольно. Их связь в этой комнате настолько плотная, что ее почти можно потрогать. Я смотрю на своего мужа, который стоит рядом, и вижу в его глазах отражение огней свечей. Я знаю, что он чувствует то же самое. Мы — хранители ее ритуала. Мы — свидетели ее возрождения. Я не возбуждена в пошлом смысле этого слова. Я тронута до глубины души.
Когда в комнате за зеркалом все стихло, они еще долго стояли в тишине. Наконец, он выключил свет, и комната погрузилась в темноту.
Они вышли из темной комнаты наблюдения в коридор. Он взял ее за руку. Его ладонь была горячей и влажной.
«Ты в порядке?» — спросил он тихо.
Она кивнула, утирая слезы тыльной стороной ладони. «Да. Я… я никогда такого не видела. Она была… она была прекрасна».
Он обнял ее, притянув к себе. «Она всегда была. Просто сейчас она позволила этому выйти наружу».
Они молча пошли к гостевой спальне, той, что была далеко от комнаты ритуала. Внутри все было по-другому: мягкий свет ночника, чистое постельное белье, тишина.
Он (муж): Он раздел ее медленно, нежно, словно боясь сломать. Его прикосновения были не страстными, а бережными. Он целовал ее губы, ее шею, ее плечи. Он не говорил ни слова. Он просто показывал ей, что здесь, с ним, она в безопасности. Он хотел не взять, а отдать. Отдать ей тепло, нежность, ту самую заботу, которой не было в той комнате. Когда он вошел в нее, это было медленно, глубоко, почти молитвенно. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде не было тени того, что было в его глазах, когда он смотрел на жену. В них была только она, только его жена. Он двигался плавно, стремясь не к остроте ощущений, а к их глубине. Он хотел соединиться с ней, успокоить ее, сказать ей без слов, что она — его якорь.
Она (жена): Она отдавалась ему всем телом. Она чувствовала, как его нежность растворяет в ней остатки напряжения и чужого, чужого возбуждения. Она закрывала глаза и видела за веками не его лицо, а лицо своей подруги, искаженное экстазом. Она чувствовала, как ее тело откликается на воспоминания, как внутри нее нарастает волна, но это была не та буря, что была там. Это было спокойное, теплое, всепоглощающее течение. Она прижалась к нему, обвила его ногами. Она не хотела остроты. Она хотела слияния. Когда оргазм накрыл ее, он был тихим, длинным, похожим на теплый летний ливень. Она застонала ему в плечо, и это был стон облегчения, любви и благодарности. Благодарности ему за то, что он позволил ей быть свидетелем, и благодарности за то, что он сейчас здесь, чтобы вернуть ее в реальность.
После этого они лежали в объятиях друг друга, слушая дыхание.
«Мы будем делать это снова?» — прошептала она.
Он поцеловал ее в макушку. «Если она захочет. Если ты захочешь».
Она улыбнулась в темноте. «Я хочу».
Они заснули, крепко обнявшись, а за стеной, в другой комнате, их друзья, возможно, только сейчас начинали свой собственный путь после полета. И все четверо были связаны невидимыми, но прочнейшими нитями доверия, любви и общей, пугающей тайны, которая сделала их еще ближе.
Экран планшета светился им в темноте гостевой спальни, разделяя их постель на две половины, залитые холодным синим светом. Они лежали на спине, голые, еще не остывшие после собственного, тихого соития, и смотрели на четыре квадрата с изображениями. В двух верхних — комната, где она все еще лежала, словно разбитая кукла, а он, ее муж, сидел рядом на краю кровати, медленно обтирая ее влажной тканью. В двух нижних — они сами, только что, снятые с разных ракурсов.
«Смотри, как он ее касается», — прошептала она, указывая на экран. «Он будто боится ее сломать сейчас. А полчаса назад он ей палкой…»
Он усмехнулся, его рука нашла ее грудь и начала лениво тереть сосок. «А ты видела ее лицо, когда он банки поставил? Я думал, она у меня в штанах кончит, просто глядя на это. У тебя тоже, кстати, было очень похоже».
«Да пошел ты, — засмеялась она, но ее голос дрогнул от возбуждения. — Я видела, как твой член стоял, пока ты смотрел. Не ври. Ты хотел быть там».
«Хотел, — согласился он без тени смущения. — Хотел вот так же, как он, вставить ей свечу и смотреть, как она капает. Ты видела, как она дергалась, когда воск на клитор попал? Я бы отдал все, чтобы услышать ее крик без этого кляпа».
Его пальцы стали настойчивее, сжимая ее сосок, заставляя ее ахнуть. Она не отстранилась. Наоборот, она раздвинула ноги, позволяя его ладони скользнуть вниз по животу.
«А ты видела, когда он сам в нее вошел? — спросила она, ее голос стал ниже, грудным. — Я тогда чуть не кончила. Просто от одного вида. Его толстый… внутри нее… после всего этого… Бог, это было так по-хорошему грязно».
Его рука нашла ее уже влажную складку. «Грязно? Это было поэзично, дорогая. Поэзия секса. А вот когда он перевернул ее и вставил эту пробку с бриллиантом… вот это я понимаю, финальный аккорд. Я бы потом фотку этой попки с камнем поставил в рамку на рабочем столе».
Она тихо засмеялась, ее тело напряглось под его пальцами. «Ты извращенец. Ты бы смотрел на нее весь день и представлял, как она сидит в офисе с этим в жопе».
«А ты бы не смотрела? — он вошел в нее пальцем, и она издала тихий стон. — Ты бы смотрела и представляла, каково это — быть такой… полностью открытой. Разорванной. Но счастливой».
Она закрыла глаза, но продолжала говорить, глядя на экраны внутренним взором. «Я чувствовала ее. Когда он прищепки вешал, я чувствовала, как у меня соски затвердели. Когда он ее той палкой трахал и накачивал… мне казалось, у меня внутри тоже что-то растет. Я хотела быть на ее месте. И я хотела быть на твоем месте. Хотела быть им, чтобы делать это с ней».
Он извлек палец и перевернул ее на живот, резко, но безболезненно. «Ты хочешь, чтобы я сделал с тобой то же самое? — спросил он, раздвигая ее ягодицы. — Хочешь свечей? Хочешь, чтобы я заснял, как ты от оргазмов бьешься?»
«Да, — выдохнула она в подушку. — Боже, да. Сними меня. Сними, как я тебя еблю, как ты меня…»
Он вошел в нее сзаду, одним жестким движением, и они оба замерли на мгновение, глядя на планшет. На экране он, ее муж, наконец-то поднял свою жену на руки и понес в ванную. А они, на экране ниже, только что начали.
«Смотри, — застонал он, начиная двигаться. — Смотри, как он ее несет. А я тебя сейчас так трахну, что ты забудешь собственное имя. Ты видишь, как он заботится о ней? А я тебя сейчас просто выебу в грязь, как шлюху».
«Да, — кричала она, подмахивая ему. — Да, еби меня! Сними! Пусть они потом смотрят, как мы их смотрели! Пусть знают, какие мы извращенцы!»
Он схватил планшет и навел камеру на их соединенные тела. «Смотри в камеру, сука. Показывай им, как тебе нравится. Показывай, как ты кончаешь, глядя на то, как ее мучили».
Она подняла голову, ее лицо было искажено гримасой дикого удовольствия, и она посмотрела прямо в объектив, зная, что на другом конце, когда-нибудь, будет смотреть ее подруга. И в этот момент, когда его толчок стал последним, а ее крик — самым громким, она поняла, что это не просто секс. Это был ответ. Ответ на то, что они видели. Это был их собственный ритуал, рожденный из чужого.
Они рухнули на кровать, тяжело дыша. Планшет все еще светился. На экране в ванной вода плескалась, а в комнате наблюдения было пусто.
«Ну что, — сказал он, вынимаясь из нее. — Теперь мы в одной лиге».
Она повернулась к нему и поцеловала, долго и грязно. «Нет, дорогой. Мы всегда были. Просто теперь мы это знаем».
Загрузка...