Лето в Питере было жарким, липким, как патока. Вечерами, когда я возвращался с работы, в нашей однушке на Васильевском пахло её духами — цветочными, с лёгкой кислинкой. Настя, моя жена, с её каре цвета спелой пшеницы, миндалевидными глазами и фигурой, от которой я до сих пор терял голову, изменилась. Она стала уходить в ванную, запирая дверь, хотя раньше мы любили принимать душ вместе, смеясь и расплёскивая воду. Теперь она переодевалась в спальне, отвернувшись к окну, а в постели всё чаще притворялась спящей, едва я касался её. Секс, который был нашей искрой, стал редкостью — раз в месяц, в лучшем случае. Настя отмахивалась: «Устала», «Голова болит», «Завтра, ладно?». Я, Дима, тридцатилетний логист с широкими плечами и мозолями от тренажёрки, не мог понять, что пошло не так. Измена жены — эта мысль царапала мозг, но я гнал её, не веря, что моя милая Настя, с её упругой попкой и грудью второго размера, способна на такое.
Всё началось три месяца назад, когда Настя устроилась в IT-стартап на Петроградке. Место досталось по знакомству — её подруга Лера, знавшая одного из боссов, замолвила словечко. Зарплата была огонь — 120 тысяч, плюс бонусы, что для нас, с кредитом за машину и мечтой о поездке в Турцию, было спасением. Работа казалась лёгкой: принести кофе, разложить документы, улыбнуться на ресепшене. Настя поначалу сияла, рассказывала о коллегах, но скоро её энтузиазм угас. Она возвращалась домой молчаливая, с потухшими глазами, а я, занятый отчётами, думал, что это просто стресс.
Правда вылезла позже, когда я случайно увидел её в офисе. Но до того она сама, напившись текилы в баре на Рубинштейна, выложила всё, рыдая и цепляясь за мою руку. А началось всё с первого рабочего дня.
Настя, натянув чёрную юбку-миди, что туго обхватывала её упругие бёдра, и белую блузку, подчёркивающую тонкую талию и высокую грудь второго размера, шагнула в офис с колотящимся сердцем. Её тело — стройное, с бархатистой кожей, слегка загорелой после выходных на даче, — двигалось плавно, ягодицы покачивались под тканью, притягивая взгляды. Каштановое каре, убранное в низкий пучок, открывало изящную шею, где чуть дрожала тонкая жилка, выдавая её волнение. В кабинете, пропахшем свежесваренным кофе и кожей дорогого кресла, её встретил Игорь Сергеевич — крепкий сорокалетний мужик с аккуратной бородкой, цепкими карими глазами и лёгкой сединой на висках. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её фигуре, задержавшись на изгибе бёдер и ложбинке между грудей, едва скрытой блузкой.
— Анастасия, у нас правила, — начал он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, будто он смаковал каждое слово. — Форма: чёрная юбка, белая блузка, никаких следов белья под одеждой. Обращайтесь на «вы». Если я или коллеги будем резки — не дуйтесь. Работа нервная, а платим мы щедро. Привыкайте.
Настя кивнула, щеки вспыхнули жаром. «Без белья?» — слова ударили в виски, как молоток. Она решила, что это шутка, но в груди закололо от смеси страха и странного возбуждения. Вечером дома она молчала, теребя край футболки, пока я, уткнувшись в телефон, листал новости. Её смятение прошло мимо меня, как ветер.
На следующий день Настя, стиснув зубы, оставила трусики в ящике комода. Юбка, гладкая и прохладная, скользила по голой коже, лаская бёдра и ягодицы при каждом шаге. Ощущение было новым, почти запретным — будто она оголила не только тело, но и какую-то часть себя, которую всегда прятала. В паху потеплело, и она, злясь на себя, пыталась сосредоточиться на работе. Заварив кофе, она разлила его по чашкам, чувствуя, как аромат горьких зёрен смешивается с её нервным дыханием. В кабинете Игорь Сергеевич сидел с двумя замами: Вадимом — худощавым, с тёмными кудрями, падающими на лоб, и татуировкой змеи, выглядывающей из-под воротника рубашки; и Славой — широкоплечим, с насмешливыми серыми глазами и лёгкой сединой, делающей его похожим на матёрого волка.
— Анастасия, выполнили мою просьбу? — Игорь откинулся в кресле, его пальцы постукивали по подлокотнику, а взгляд, тяжёлый, как свинец, будто раздевал её.
— Да, — выдохнула она, ставя поднос на стол, её руки слегка дрожали.
Не успела Настя выпрямиться, как его рука, горячая, с грубой кожей, скользнула под юбку. Пальцы сжали её ягодицу, медленно, почти лениво, словно пробуя на ощупь. Кожа вспыхнула под его ладонью, по телу пробежала дрожь — смесь стыда и предательского жара, который растёкся от бёдер к низу живота. Настя ахнула, отпрыгнув назад, её лицо горело, а сердце колотилось так, что казалось, его слышно в тишине кабинета.
— Что вы… делаете? — голос сорвался, она вцепилась в край стола, чтобы не упасть.
— Проверяю, — Игорь усмехнулся, его глаза сверкнули, как у хищника, почуявшего добычу. — Подойди ближе, Настя.
Она замерла, кулаки сжались, ногти впились в ладони. Разум кричал: «Уходи, беги!» Но мысль о зарплате — сто пятьдесят тысяч, а с бонусами и все двести — приковала её к месту, как цепь. Настя шагнула вперёд, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его пальцы снова нырнули под юбку, но теперь медленнее, почти нежно, скользя по внутренней стороне бедра. Кожа под его прикосновениями покрылась мурашками, а внизу живота разлилась тёплая волна, от которой Настя закусила губу, чтобы не выдать себя. Её тело, предательское, отозвалось лёгким спазмом, и она, ненавидя себя, почувствовала, как промежность становится влажной. Игорь, заметив её реакцию, чуть прищурился, его пальцы задержались у края её лобка, но не двинулись дальше.
— Молодец, — хмыкнул он, убирая руку. — Иди работай.
Вечером он объявил о прибавке в 25%. Настя, вернувшись домой, заперлась в ванной, включив воду, чтобы заглушить свои мысли. Она стояла под горячим душем, чувствуя, как струи бьют по коже, пытаясь смыть ощущение его рук, но жар в теле не уходил. Я, думая, что она просто устала, смотрел футбол, не подозревая, что её новая работа уже тянет её в пропасть, где измена жены становится реальностью.
На третий день всё перешло на новый уровень. В обеденный перерыв Игорь Сергеевич вызвал Настю в свой кабинет. На массивном столе, заваленном бумагами, стояла чашка чая, источающая тонкий аромат ромашки с мятной ноткой. Настя опустилась на кожаный диван между Игорем и Вадимом, чувствуя, как холодная кожа обжигает голые бёдра — юбка задралась чуть выше, чем позволяли приличия. После первого глотка чая её голову окутала лёгкая дымка, словно кто-то накинул на мысли мягкое одеяло. Тело стало невесомым, податливым, а звуки — голос Игоря, скрип кресла, далёкий гул кондиционера — доносились будто из-под воды.
Игорь говорил о новом проекте, его голос, низкий и тягучий, обволакивал, как тёплый сироп. Его ладонь, широкая, с грубой кожей, легла на её колено, медленно скользя вверх по внутренней стороне бедра. Пальцы, тёплые и настойчивые, оставляли за собой дорожку мурашек, и Настя, закусив губу, почувствовала, как жар разливается от бёдер к низу живота. Её тело, вопреки воле, отозвалось лёгким спазмом, а дыхание сбилось. Вадим, сидящий с другой стороны, присоединился: его пальцы, длинные и прохладные, с лёгким запахом сигарет, гладили вторую ногу, забираясь под юбку, туда, где кожа была особенно чувствительной. Каждый его касательный штрих вызывал дрожь, и Настя, стиснув края дивана, пыталась удержать себя, но её тело, предательское, уже пело под их руками.
Слава, стоя у стола, наблюдал с насмешливой улыбкой. Он шагнул ближе, его пальцы, сильные и уверенные, расстегнули верхние пуговицы её блузки. Ткань распахнулась, обнажая кружевной лифчик, и его рука скользнула внутрь, сжав её грудь. Сосок, тут же затвердевший, отозвался острой вспышкой удовольствия, когда Слава слегка сдавил его, покручивая между пальцами. Настя ахнула, её щёки вспыхнули, а разум, затуманенный чаем, кричал: «Это неправильно!» Но тело, горячее и податливое, не слушалось, и она, словно в трансе, позволяла их рукам исследовать себя. Её кожа пылала, внизу живота пульсировала тянущая сладость, а мысли путались, растворяясь в ощущениях.
— Анастасия, новая просьба, — произнёс Игорь, его голос был мягким, но с властной ноткой, от которой у Насти перехватило дыхание. — Сбрей всю растительность между ног. И забудь про лифчик — он тут лишний.
Она поднялась, ноги дрожали, юбка задралась, обнажив бёдра, где кожа ещё горела от их рук. Настя, словно марионетка, вышла из кабинета, не поправив одежду, чувствуя, как взгляды мужчин провожают её. Вечером дома, запершись в ванной, она включила тёплую воду и взяла бритву. Лезвие скользило по чувствительной коже лобка, оставляя её гладкой и такой уязвимой. Каждый проход бритвы вызывал лёгкое покалывание, а воспоминания о прикосновениях Игоря и Вадима вспыхивали в голове, заставляя её тело снова отзываться теплом. Она смотрела на себя в зеркало, на свои раскрасневшиеся щёки и затуманенные глаза, и не узнавала себя.
Я же, заметив её молчание, подумал, что она просто вымоталась на работе, и даже не подозревал, как далеко зашла её новая реальность.
К концу недели всё превратилось в странный, вязкий ритуал. Каждое утро начиналось с чашки чая, поданной в кабинете Игоря. Его травяной аромат, сладковатый, с лёгкой горчинкой, окутывал Настю, растворяя мысли и оставляя лишь податливую пустоту. Тело становилось мягким, словно воск под тёплыми пальцами, а воля таяла, как лёд в июльский полдень. Игорь вызывал её в свой кабинет, где свет из панорамного окна заливал кожаный диван, а воздух пах дорогим одеколоном и напряжением. Настя опускалась на колени перед ним, её юбка задевала холодный паркет, вызывая мурашки на бёдрах. Она снимала его ботинки, пальцы дрожали, пока развязывала шнурки. Затем, под его тяжёлым взглядом, наклонялась ниже, касаясь губами его ступней. Кожа была тёплой, с лёгким солоноватым привкусом, и каждый лёгкий поцелуй сопровождался его глубоким вздохом. Настя чувствовала, как её щёки горят от стыда, но внизу живота разливалась предательская теплота, заставляя её сжимать бёдра.
— Хорошая девочка, — пробормотал Игорь, его голос, хриплый и властный, вибрировал в её груди. — Теперь возьми член в рот.
Он расстегнул брюки, и перед её лицом оказался его член — 19 сантиметров, чуть изогнутый, с крупной и блестящей головкой. От него исходил терпкий запах, смешанный с ноткой пота, и Настя, всё ещё в тумане от чая, подалась вперёд. Её губы сомкнулись вокруг головки, тёплой и гладкой, и она, неуверенно, начала двигаться, обхватывая его языком. Член твердел в её рту, заполняя его, и она, стараясь угодить, втягивала щёки, чувствуя, как он упирается в нёбо. Её дыхание сбивалось, слюна стекала по подбородку, а в голове пульсировала мысль: «Это не я, это не могу быть я». Но тело, горячее и жаждущее, отвечало иначе — соски, затвердевшие под блузкой, тёрлись о ткань, посылая искры удовольствия.
Вадим, стоявший за её спиной, опустился на корточки. Его пальцы, холодные и уверенные, коснулись мягких ягодиц, раздвигая их. Настя вздрогнула, её губы дрогнули на члене Игоря, но он, положив руку на её затылок, удержал голову, не давая отстраниться. Вадим нанёс на её анус прохладную смазку, и она ахнула от резкого контраста — холод геля против её разгорячённой кожи. Затем он медленно ввёл фаллоимитатор — 16 сантиметров, гладкий, но упругий, с лёгким изгибом. Ощущение было острым, почти болезненным, но за ним последовала волна странного, тёмного удовольствия, растекавшегося от ануса к влагалищу. Настя застонала, звук заглушился членом во рту, и её бёдра невольно дёрнулись, словно прося ещё. Вадим двигал игрушку медленно, ритмично, и каждый толчок отзывался в её теле дрожью, смешивая стыд, страх и запретный кайф.
Игорь, тяжело дыша, ускорил темп, его пальцы впились в волосы. Когда он кончил, сперма хлынула в податливый ротик — горячая, густая, с резким, горьковатым вкусом, от которого Настю передёрнуло. Она проглотила, как он велел, чувствуя, как горло сжимается, а слёзы жгут глаза — не от боли, а от осознания, что она подчинилась. Вадим вынул фаллоимитатор, оставив её анус пульсирующим и пустым, и Настя, задыхаясь, опустила голову, пытаясь собрать себя по кусочкам.
— Этот фаллос — твой новый друг, — сказал Игорь, застёгивая брюки. Его голос был спокойным, но с ноткой удовлетворения. — Носи его постоянно, даже дома. Вынимай только в туалете. Через три дня дадим побольше — 20 сантиметров. Всё ясно?
— Да, — прошептала Настя, её голос был хрупким, как стекло.
Она поднялась, ноги подкашивались, а игрушка, всё ещё внутри, давила, напоминая о каждом шаге. Одежда липла к влажной коже, а в голове крутилось: стать их шлюшкой — это теперь её реальность, и она, запутанная в деньгах и этом проклятом чае, не знала, как вырваться. Дома Настя заперлась в ванной, включив воду, чтобы заглушить рыдания. Я же, лёжа на диване с пультом в руке, смотрел очередной сериал, не подозревая, что моя жена уже не та, кем была.
Месяцы пролетели, как в лихорадочном сне. Фаллоимитаторы, которые Настя носила по приказу Игоря, становились всё крупнее — от 16 до 25 сантиметров, — и, к её ужасу, тело привыкло к их присутствию. Каждый раз, когда она двигалась, игрушка внутри напоминала о себе лёгким давлением, вызывая непрошеные волны удовольствия, которые смешивались со стыдом. Утренний чай, с этим травяным ароматом, стал её ошейником — после первого глотка мысли растворялись, а воля сгибалась под тяжестью их взглядов. Игорь, Вадим и Слава превратили её в часть своего ритуала: каждый день в кабинете начинался с их рук на её теле. Они гладили её бёдра, сжимали груди, а иногда заставляли опускаться на колени, чтобы она брала их в рот, чувствуя, как их члены твердеют под её языком. Порой всё заходило дальше — на столе, заваленном бумагами, её раздвигали, и она, задыхаясь, ощущала их ритмичные толчки. Ноги дрожали, пот стекал по спине, а тело, предавая её, отзывалось спазмами наслаждения, несмотря на крик разума: «Остановись!».
Однажды я решил встретить её после работы. Декабрьский Питер тонул в серой слякоти, и я, припарковав свою «Ладу» у офиса на Петроградке, ждал у входа, ёжась от сырого ветра. Настя вышла, поправляя юбку, её пальцы нервно теребили подол. За ней шагал Игорь, его рука небрежно лежала на её талии, а пальцы чуть сжимали ткань, будто он помечал свою территорию. Я замер, сердце заколотилось, как молот, а в горле встал ком. Они сели в его чёрную «Ауди», и я, не думая, прыгнул за руль, вцепившись в баранку так, что костяшки побелели. Я ехал за ними, слепо следуя за красными стоп-сигналами, пока они не остановились у бутик-отеля на Невском. Прокравшись в холл, где пахло дорогим парфюмом и воском для полов, я увидел, как они исчезают за дверью номера. Сердце стучало в висках, но я, словно в трансе, шагнул ближе. Через щель в неплотно закрытой двери доносились звуки — её хриплые стоны, ритмичные шлепки, её голос, низкий и умоляющий: «Пожалуйста, не останавливайся…»
Я толкнул дверь, и она распахнулась с тихим скрипом. Настя, голая, стояла на четвереньках на широкой кровати, её кожа блестела от пота, а каштановые волосы, выбившиеся из пучка, липли к шее. Игорь, скинувший рубашку, но всё ещё в брюках, трахал её сзади. Его член входил в неё глубоко, ритмично, заставляя тело жены вздрагивать при каждом толчке. Её груди покачивались, соски, твёрдые и тёмные, тёрлись о простыню, а лицо, раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, выражало смесь экстаза и лёгкой боли. Настя обернулась, её глаза, затуманенные, расширились от ужаса, когда она увидела меня.
— Дима… — прошептала она, голос сломался, как тонкая ветка.
Я развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Мир вокруг сжался до гула в ушах и холодного пота на спине. Дома, в пустой квартире, Настя появилась через час, её лицо было опухшим от слёз. Она упала на колени, цепляясь за мои джинсы, и, рыдая, выложила всё — про чай, про приказы, про то, как её затянуло в этот водоворот. Измена жены раздавила меня, как пресс. Она уволилась на следующий день, но рана осталась — трещина, которую мы пытались замазать разговорами и обещаниями. Но каждый раз, глядя на неё, я видел её на той кровати, с его руками на её бёдрах, и эта картина жгла, как кислота.
Загрузка...